Лиза узнает много нового и интересного



 

Ровно в 7 часов за детьми приехали три наемные шестиместные кареты, чтобы везти их в театр. К этому времени вернулись и Павел Иванович со своей супругой и выпустили Мэри, отсидевшую свой срок наказания в «темной».

В то время как все дети в обществе Люси, хозяев и хромого суфлера вышли на подъезд, к ним присоединился еще один член труппы – Григорий Григорьевич Томин, режиссер детского кружка г‑на Сатина.

– Ну‑ну, торопитесь, нечего зевать по сторонам, – строго покрикивал он на замешкавшихся на подъезде детей. – Мэри Ведрина, – обратился он к девочке, пристально всматриваясь в её лицо, – что это у вас за подушки вместо глаз? Опять, очевидно, изволили капризничать да плакать? И когда‑то вы переменитесь?.. А‑а, новенькая, – остановился он глазами на Лизе. – Как тебя зовут, дитя мое?

– Лиза, – произнесла та, робко взглядывая на его бритое, смуглое лицо и живые, быстро бегающие черные глаза.

– Этого не может быть, – резко оборвал он девочку, – ты не можешь называться Лизой, по крайней мере в театре. Это имя слишком просто для того, чтобы помещать его в афишах и программах.

– Ах, простите, пожалуйста, – вдруг неожиданно спохватилась Лиза, вспомнив, что ей дано другое имя, – простите, пожалуйста, я позабыла, что меня здесь назвали Эльзой.

– Ну, это другое дело. Эльза звучит много красивее, – смягчился господин Томин. – Пожалуйста, не забывай его в другой раз; дома и у родных тебя могут называть как хочешь, хоть Февроньей и Агашкой, но на сцене ты Эльза. Слышишь? Эльза – и прошу этого не забывать.

– Нет, не забуду, – прошептала Лиза покорно, сконфуженная за свою беспамятность.

Кареты, наполненные детьми, ехали около получаса по ярко освещенным улицам города и, наконец, остановились у большого здания с колоннами и высокими электрическими фонарями у входа.

– Это и есть театр, – произнес Витя, сидевший подле Лизы в карете. – Выходи.

Вместе с остальными детьми Лиза вошла в прихожую театра, поднялась по какой‑то узкой лестнице наверх и очутилась на сцене между искусственыыми кустами и деревьями, перед картонным дворцом, мастерски сделанным, как настоящий.

– Ну, марш одеваться! Живо! – командовал неутомимый Григорий Григорьевич, и мигом все пятнадцать человек детей куда‑то разбежались и исчезли.

Потом уже Лиза поняла, что они разошлись по тем уютным маленьким комнатам, которые назывались уборными и где дети одевались, приготовляясь к выходу на сцену.

– А ты что тут делаешь одна? – послышался за спиной Лизы знакомый голос.

Девочка живо обернулась и увидела добродушно улыбающееся лицо директора.

– Пойдем‑ка за мною, – сказал он, – только постой немного, тебе надо чуточку переодеться, – и, подняв голову кверху, он стал кричать, приложив руку в виде трубочки к губам: – Мальвина Петровна, Мальвина Петровна, сойдите на сцену, возьмите девочку, переоденьте ее во что‑нибудь светлое и приведите ко мне в директорскую ложу.

– Слушаюсь, Павел Иванович, – послышалось в ответ откуда‑то сверху, и через минуту седая, низенького роста старушка спустилась по витой лестнице с висячего прямо над головою Лизы балкончика.

Старушка кивнула головою девочке и велела ей идти за собою.

В маленькой, уютной комнатке второго этажа, куда Лиза попала по той же лестнице и через тот же висячий балкончик, стояло большое зеркало перед туалетным столиком, диван и рукомойник. Старушка велела Лизе сбросить свое старенькое, заплатанное во многих местах, платье и сапоги и, порывшись в большой корзине, помещавшейся в углу уборной, вынула оттуда прехорошенькое белое тюлевое платьице с голубыми бантами на плечах и широкой лентой вместо пояса.

– Вот надень, девочка, это тебе впору, и вот эти туфельки, – продолжала она, подавая Лизе маленькие, голубые с блестящими пряжками нарядные полусапожки.

Девочка, одевавшаяся более чем скромно у матери, тихо ахнула при виде этого нарядного костюма. А когда, при помощи старушки, Лиза, одетая в новое платье, подошла к зеркалу, то показалась себе такой блестящей и красивой, что даже усомнилась, она ли эта хорошенькая и нарядная, как бабочка, девочка.

– Ну, теперь остается только привести в порядок твою головку, – сказала старушка и принялась расчесывать и расплетать пышные золотистые локоны Лизы. – Ну, и волосы же у тебя, девочка, настоящее золото! – говорила она. – С такими волосами тебе не надо и парика. Это целое богатство. Впрочем, и вся ты прехорошенькая и можешь назваться лучшим украшением труппы, – невольно любуясь новенькой, расхваливала ее старушка.

Лизе было очень неловко от этих похвал. Мама никогда не говорила ей о её внешности, да и вообще не придавала никакого значения красоте.

– Была бы добрая и умная, а красота – Бог с ней. Гордиться ею не следует, – учила постоянно Мария Дмитриевна дочь. – Бог дал красоту, а не люди приобрели ее своими трудами, значит – можно ли гордиться ею?

Когда туалет девочки был вполне закончен, Мальвина Петровна, оказавшаяся портнихой, заведующей гардеробом труппы, повела ее тем же путем вниз по лестнице на сцену, в самом дальнем углу которой находилась маленькая дверка, ведущая, как Лиза потом узнала, в директорскую ложу. Впустив туда девочку, она закрыла за нею дверь и поспешила обратно в уборную.

Лишь только Лиза переступила порог двери, яркий свет нескольких сотен огней ослепил ее на мгновенье. Целая толпа, отделенная от неё барьером ложи, ходила, сидела и стояла в театральном зале, в ожидании поднятия занавеса. Тут среди взрослых зрителей, была целая масса детей, приехавших посмотреть на игру своих сверстников‑актеров.

– А, наконец‑то ты нарядилась, – увидев Лизу, произнес Павел Иванович, сидевший позади своей супруги, у барьера ложи.

Оглядев девочку с головы до ног, он наклонился к уху Анны Петровны и сказал тихо, чтобы не быть услышанным Лизой:

– Взгляни, Анюта, что за красоточка‑девочка!

Анна Петровна Сатина, нарядная и довольная тем, что театр полон, и что, следовательно, они выручат с мужем крупную сумму денег за сегодняшний вечер, также оглядела Лизу не менее внимательным взглядом. Должно быть, Лиза, в своем новом платье, и ей очень понравилась: она милостиво указала ей на свободный стул подле себя и сказала: – Сегодня ты присмотришься ко всему тому, что должна будешь в скорости делать сама. Будь же как можно внимательнее и постарайся понять твою новую работу: гляди, как играют и говорят твои товарищи.

Лиза обещала быть внимательной и понятливой насколько сумеет. Кроткий ответ девочки понравился начальнице: она кивнула ей очень ласково и угостила конфетами, которые лежали перед нею в нарядной коробке на барьере ложи.

В ту же минуту первые звуки музыки заставили зрителей прекратить разговоры и поспешить занимать места.

 

ГЛАВА XIII

Занавес поднимается

 

Тяжелый занавес, отделяющий сцену от зрительного зала, медленно поднялся кверху, и Лиза увидела внутренность бедной комнатки с лежанкой в углу и скамейками, стоящими вдоль стен. На одной из скамеек сидела Золушка или, вернее, Мэри Ведрина, с золотистыми волосами, вместо своих черных, и в рваном платье. Золушка горько плакала о том, что злая мачеха надавала ей много работы, между тем сама со своими родными дочерьми поехала на бал к королю.

Лизе стало очень жаль бедную Золушку. Она совсем позабыла о том, что ее играла злая, капризная Мэри; ей просто было больно за бедную девочку, притесняемую мачехой, и когда перед Золушкою предстала добрая волшебница, в которой Лиза не без труда узнала Марианну, совершенно преобразившуюся от белокурого парика, надетого у неё на голове, Лиза страшно обрадовалась за бедняжку. Она тихо ахнула от неожиданности, увидя, как волшебница‑Марианна, дотронувшись жезлом до плеча Мэри‑Золушки, в одну минуту превратила ту в нарядную, блестящую принцессу.

– Что, нравится, Лизочка? – наклонился к девочке Павел Иванович, как только занавес опустили, по окончании первого действия.

– О, да! – искренно вырвалось из уст Лизы.

– А играть самой вдвое веселее, – улыбнулся директор, видя неподдельный восторг в лице Лизы.

Все второе, третье и четвертое действие Лиза просидела, не отрываясь глазами от сцены, искренно восторгаясь прекрасной пьесой. В то же время она старалась узнать на сцене своих новых друзей, спрятавших свои юные личики под искусственными бородами и усами и седыми париками, которые совершенно преобразили их. Она почти всех их отыскала в конце концов, кроме Вити. Но когда появился добрый волшебник на свадьбе Королевича и Золушки, – Лиза сразу поняла, что под неуклюжей темной мантией и седой бородой скрывается веселый, живой брат Марианны.

Не даром быстрые, темные глаза мальчика, особенно ярко горевшие из‑под нависших приклеенных седых бровей, поминутно устремлялись по направлению директорской ложи, где сидела Лиза. Раз даже девочке показалось, что добрый волшебник незаметно кивнул ей со сцены как раз в ту минуту, когда соединял руки Золушки‑Мэри и Королевича–Кости Корелина.

– Сегодня Мэри в последний раз играла Золушку: следующий раз будешь играть ее ты, – сказала Анна Петровна Сатина, выходя с Лизой из ложи по окончании представления.

Тем же путем, в трех громыхающих, тяжелых каретах, детей повезли из театра домой. Перед выходом из театра, Лиза забежала было в маленькую уборную, где ее одевала Мальвина Петровна, с тем чтобы сменить белый нарядный туалет на свое старое заплатанное платье. Но ее новая знакомая, занятая в эту минуту складыванием в большие корзины театральных костюмов, остановила ее словами:

– Зачем тебе снимать это платье, малютка? Или оно не нравится тебе?

– О, напротив, сударыня, – воскликнула девочка, – но это прелестное платье не принадлежит мне, и поэтому я бы желала получить мое собственное.

– Прежде всего не называй меня сударыней, дитя мое. Прервала ее старушка. – Я простая портниха и господского во мне ровно ничего нет. А только платья своего ты не получишь. Сегодня ты поедешь домой в этом белом наряде, а завтра тебе дадут еще другое, серое платьице, которое ты будешь носить ежедневно.

По возвращении домой, детей накормили ужином и отослали спать. Мальчики помещались в одной комнате под присмотром хромого Володи, которого оставляли с ними за старшего. Девочки спали в обществе m‑lle Люси. Дети очень уставали, проводя весь вечер в театре, и лишь только добирались до постелей, засыпали как убитые.

Одной только Лизе плохо спалось в эту ночь. Она долго ворочалась с боку на бок, не переставая ни на минуту думать о матери. «Что она теперь? Легче ли ей в больнице? Думает ли она в эту длинную зимнюю ночь о своей маленькой Лизе?» – Вот какие вопросы поминутно навертывались в голове девочки.

Наконец, не выдержав более, она порывисто вскочила на пол и, как была, в одной рубашонке, упала на колени с горячей молитвой.

– Господи, – шептала девочка, – сделай так, чтобы мне хоть одним глазком увидеть маму! Ты Милосердный и Всемогущий, помоги мне в этом, Господи, и пошли маме счастья, покоя и здоровья.

 

ГЛАВА XIV

Сборы

 

Лиза очень скоро привыкла к новой жизни. Она сблизилась со своими новыми друзьями, особенно жё с Марианной и её братом Витей. Кроткая, вежливая и добрая Лиза не могла в свою очередь не понравиться детям. Все, за исключением Мэри, искренно привязались к ней в самом скором времени. А Павлик и Валя так полюбили ее, как будто прожили с нею уже много‑много времени.

Павлик был в сущности милый и добрый мальчик, только родители избаловали его напропалую, постоянно считая его слабеньким, нуждающимся в попечениях и заботах, больным ребенком. Если бы Павлик не обладал от природы добрым, хорошим сердечком, то наверное бы он окончательно испортился от такого воспитания.

Пика и Ника – весельчаки детского кружка – никогда не пропускали случая посмеяться над преувеличенными заботами родителей Павлика. Чихнет ли Павлик–Пика и Ника уже тут как тут и кричат ему насмешливо:

– Павлик, ты простудился, ты болен! Ты очень болен, Павлик. Ложись скорее сам в постель, пока твои папа и мама не уложат тебя насильно.

– А я сбегаю в аптеку и куплю тебе целый фунт хинина. Кушай на здоровье, милый Павлик, – вставлял свое словечко постоянно подвертывавшийся в такие минуты Костя Корелин, самый большой насмешник и шалун из всего кружка.

Но Павлик и не думал обижаться на эти шутки. Он был премилый мальчик и ревел только в тех случаях, когда Мэри проделывала над ним или Валей, – его закадычной подругой – свои злые, бессердечные шутки.

С самого первого дня Мэри возненавидела Лизу, а по мере того, как Григорий Григорьевич и Павел Иванович, занимавшиеся с девочкой подготовлением её к первому выходу на сцену, хвалили ее за понятливость и прилежание, Мэри злилась все больше и больше и ненавидела все сильнее ни в чем неповинную Лизу.

Действительно, Лиза оказалась очень понятливой и толковой ученицей. После двух‑трех репетиций (так назывались подготовительные уроки к спектаклям, происходившие, как и самые спектакли, на сцене, но только в пустом зале, без публики) она не хуже любой из своих подруг по кружку умела говорить и двигаться по сцене. К тому же у Лизы был трогательный, нежный голосок и такое милое личико, что одним уже этим она могла понравиться публике.

Лиза радовалась тому, что ее хвалит не только Павел Иванович, но и его строгая супруга, а главным образом – сам Григорий Григорьевич, который был в глазах детей совершенством и угодить которому было крайне трудно.

Пока кружок г. Сатина находился в Петербурге, Лизу не выпускали играть перед публикою. Она должна была начать играть в небольшом городе В., куда детскую труппу думали перевезти на зимнее время вплоть до великого поста. Пока же девочка усиленно занималась и готовила свои роли.

Однажды утром, когда дети репетировали вполголоса кой‑какие сценки из пьес под наблюдением m‑lle Люси и хромого Володи, следивших за ними по тетрадкам, дверь с шумом распахнулась, и Павел Иванович, в шубе и шапке, запушенных снегом, весело крикнул с порога:

– Ну, команда, пора собираться! Завтра выезжаем в В.

Необыкновенный шум и гам тотчас же поднялся в классе. Дети суетились и кричали в один голос, задавая вопросы своему любимцу‑директору, на которые тот едва успевал отвечать: «Долго ли ехать? Далеко ли В.? Большой ли там театр? С каким поездом они выедут из Петербурга?» – Никто из детей yе стеснялся доброго, ласкового директора, который обращался с вверенными ему ребятишками скорее как отец или близкий родственник, нежели как начальник.

– В. очень, очень далеко, – добродушно смеялся Он, подшучивая над детыми. – На самом краю света. Там лишь леса и болота. По комнатам бродят волки, и лисицы под полом норы роют и в чехарду играют.

– Неправда, неправда, – снова зашумели дети, – для кого же мы играть будем, если там одни волки да лисицы, как вы говорите?

– Кто вам сказал, что мы для людей играть будем? – совершенно серьезно спросил детей Павел Иванович.

– А то для кого же? – недоумевали те.

– Для лисиц, волков и медведей, – еще серьезнее прежнего проговорил директор.

– Ай! – вскрикнула Валя, испугавшись самым искренним образом при одной мысли о такой публике, – Ай! я боюсь медведей.

– Не бойся. Я буду там с тобою и смогу защитить тебя каждую минуту, – важно произнес Павлик.

– Ну, уж ты, защитник! – насмешливо произнесла Мэри, молчавшая все время, – знаем мы тебя. От медведей Валю спасать собираешься, а кто давеча заревел от страху на сцене, когда тебя сажали на лошадь?

– Да, но лошадь‑то была настоящая, – протянул в свое оправдание сконфуженный Павлик.

– А медведи будут игрушечные, по‑твоему, что ли? – не унималась та.

– Перестань дразнить Павлика, Мэри, – строго прикрикнул Павел Иванович на девочку. – Ну‑с, – снова принимая свой добродушный вид, обратился он к детям, – теперь надо готовиться в путь, а не сердиться и вздорить. В В. мы будем ровно через три дня и, отдохнув немного, снова примемся за дело. Эльза теперь вполне готова для своего выхода на сцену. Она у нас молодец. С неё мы и начнем. – И Павел Иванович ласково погладил золотистую головку Лизы.

– Посмотрим еще, какой молодец она будет на сцене, – прошептала Мэри.

– Что ты там ворчишь? – услышав её шепот, обратился к ней с нахмуренным лицом директор.

– Ничего, Павел Иванович, – сразу переменив тон, ответила хитрая девочка, – я только сказала, что если в В. вместо публики нас будут смотреть волки и медведи, то для них такая актриса, как наша Эльза, будет вполне хороша.

– О, какая ты злая девочка, – окончательно вышел из себя обыкновенно снисходительный и добрый Павел Иванович. – Сколько в тебе злобы и насмешки! Так послушай же, что я тебе скажу на это: Эльза вдвое толковее и понятливее тебя. Что бы ты ни делала, как бы ты ни злилась и ни выходила из себя, а тебе придется уступить ей свое место.

– Да я и уступаю, Павел Иванович, – с деланным смирением проговорила Мэри, – я сама вижу, что Лиза Окольцева прекрасная девочка, и я сама за это полюбила ее.

И с этими словами Мэри, в доказательство своих слов, потянулась поцеловать Лизу.

– Берегись, Эльза, она тебе нос откусит, – предупредительно шепнул Костя Корелин Лизе, но так громко, что все дети услышали его слова и дружно рассмеялись.

Действительно, черные глаза Мэри не предвещали ничего доброго, и если б Лиза не была занята своими мыслями, то наверное испугалась бы злого выражения этих, горевших ненавистью, глаз. Но Лиза мысленно была очень далеко в данную минуту. Как только она услышала, что отъезд в В. решен на завтра, сердечко её болезненно сжалось.

«Как? Она уедет, не повидавшись с мамой, не поцеловав ее на прощанье, не зная даже в каком состоянии находится здоровье дорогой болной? О нет, это было бы слишком тяжело! Она не может уехать отсюда, не повидавшись с ней».

И, собрав всю свою храбрость, Лиза обратилась к Павлу Ивановичу тихим, взволнованным голоском:

– Г‑н директор, прошу вас… очень вас прошу, отпустите меня к маме… проститься… Я скоро вернусь… только поцелую ее… Отпустите, пожалуйста!

– Проститься с мамой? Что же! Я ничего не имею против, – отвечал Павел Иванович. – Ступай, но у нас правило, по которому мы строго запрещаем детям выходить одним на улицу. M‑lle Люси проводит тебя… M‑lle Люси, – обратился он к девушке, занимавшейся в это время с Марианной повторением роли, – вы потрудитесь проводить Эльзу в больницу к её матери.

– Хорошо, – отвечала всегда на все готовая m‑lle Люси. – Когда прикажете?

Павел Иванович взглянул на часы, потер себе лоб и сказал, что если идти в больницу, то уж сейчас, конечно, потому что теперь как раз там час приема и их пропустят без всяких затруднений.

Лиза чуть не прыгала от радости. Такого огромного счастья она и не смела ожидать. Через какие‑нибудь полчаса она увидит маму, будет говорить с ней.

Мигом оделась девочка и от души благодарила директора.

 

ГЛАВА XV

В больнице

 

Время по пути в больницу показалось Лизе коротким, счастливым сном. Добрая, кроткая m‑lle очень любила детей. Лиза же понравилась ей с первого дня её поступления в труппу, и она всю дорогу проговорила с нею, расспрашивая ее о матери и её прежней жизни дома. Лиза, обрадованная ласковым обращением и сочувствием наставницы, рассказала ей подробно обо всем: как они жили с мамой, хотя и бедно сначала, но без особых лишений, и как потом болезнь подточила мамины силы, и они узнали голод и нужду.

M‑lle Люси, сама видевшая много горя в жизни и прожившая всю свою молодость у чужих людей, с искренним сочувствием слушала Лизу. Незаметно прошли они недолгий путь и очутились у подъезда больницы.

– В какой палате лежит Мария Окольцева, вдова чиновника? – спросила m‑lle Люси при входе в больницу у бородатого и сурового на вид швейцара, отворившего им двери.

Тот сердито посмотрел на обеих посетительниц, потом подошел к столу и, заглянув в большую толстую книгу, важно произнес сквозь зубы:

– Двенадцатая палата. По грудным болезням. Только сейчас прием окончился и больных видеть нельзя.

– Как нельзя? – вырвалось из груди Лизы, и её маленькое сердечко томительно сжалось.

– Ну да, нельзя, – безжалостно подтвердил швейцар. – Прием окончился, вам же сказали!

– О, пожалуйста, – умоляюще сложив ручки у груди, произнесла Лиза, – пустите меня, ради Бога! Только на минутку. На одну маленькую минутку. Я завтра уезжаю далеко‑далеко отсюда и долго не увижу маму.

Но сурового швейцара мало тронул нежный голосок девочки: он преспокойно повернул ей спину и отошел к дверям.

Лиза не выдержала больше и, бросившись в объятия Люси, горько и жалобно заплакала.

Бедная Люси испугалась не на шутку. Она не знала что делать – просить ли снова о пропуске неприступного швейцара, или успокаивать Лизу, рыдавшую навзрыд на её груди.

 

– О чем так горько плачет этот ребенок? – неожиданно раздался над ними густой, громкий голос.

Подняв головы, они увидели высокого, полного господина, сочувственно и ласково смотревшего на Лизу. Люси, рассчитывая, что незнакомец может оказать им защиту, поторопилась пояснить ему в чем дело.

– Как! – воскликнул незнакомец, узнав причину Лизиных слез, – наш строгий швейцар не хотел пускать эту милую девочку к её маме? В таком случае, малютка, утри твои слезки и пойдем со мною. Я отведу тебя к ней… Надеюсь, Осип, – обратился он к швейцару с добродушной улыбкой на лице, – меня‑то ты туда пропустишь, любезный?

– Ваше превосходительство шутить изволите, – осклабился во весь рот Осип. – Разве мы можем вам перечить, ваше превосходительство?

– Ну, вот и отлично! Пойдем же, малютка, – весело проговорил незнакомец и, попросив Люси обождать их немного в швейцарской, стал подниматься с Лизой по широкой, устланной коврами лестнице.

Они незаметно миновали второй и третий этаж и вошли, наконец, в длинный коридор, по обе стороны которого находились небольшие светлые комнаты, где стояли постели с больными и гуляли выздоравливающие в белых халатах и чепцах на голове.

– Ну, деточка, узнай‑ка свою маму, – весело проговорил новый Лизин друг, вводя девочку в большую комнату, где стояло до дюжины постелей, на которых лежали больные женщины.

В один миг Лиза окинула взглядом комнату и с легким, радостным криком кинулась к крайней постели, где лежала её милая мама.

– Деточка моя ненаглядная, – со слезами на глазах шептала мама, прижимая к груди Лизу, – вот мы с тобой снова увиделись. Рассказывай же мне скорее про твое новое житье‑бытье.

Но Лизу уже нечего было просить об этом. В каких‑нибудь несколько минут она поделилась с мамой всем, что произошло с нею за последнее время. Таким образом мама узнала, что у неё есть уже друг – Марианна, и что после Марианны и Вити она больше всего любит Павлика и Валю, что Павлик немного капризен, потому что его пичкают лекарством, когда он и не болен вовсе, что Павел Иванович очень добр ко всем и сердится только на Мэри, а Григорий Григорьевич и Анна Петровна Сатина очень строги, но ею, Лизой, они довольны за её прилежание и еще ни разу не сердились на нее, и что Мэри злюка и всячески, чем может, досаждает ей. И даже о Люси, о суровом швейцаре и о добром господине, выручившем ее, успела сообщить Лиза матери.

– Он очень важный, мамочка, – рассуждала девочка, – швейцар называл его «ваше превосходительство».

– Да, деточка, очень важный. Он старший врач здешней больницы. Самое главное лицо здесь и имеет звание генерала.

– Неужели, мамочка? а какой он добрый, какой простой, ласковый и милый.

– Да, дитя мое, он очень хороший человек и любит детей. У него самого, говорят, есть девочка, которая постоянно болеет. Но скажи мне, родная, хорошо ли живется тебе в пансионе?

– Очень хорошо, мамочка, только тебя не хватает, – не задумываясь отвечала Лиза и снова, не умолкая ни на минуту, стала торопиться рассказывать матери про свою жизнь в детском кружке.

Мария Дмитриевна, слушая свою девочку, с нежной улыбкой любовалась ею. Лиза очень пополнела и поправилась за короткое время их разлуки, и это не могло ускользнуть от глаз матери.

«Слава Богу, она сыта и довольна, – подумала с облегчением больная. – Как хорошо сделала я, что отдала ее в кружок Сатина. По крайней мере, девочка не увидит нужды и не будет голодать и холодать по сырым углам, где нам пришлось бы ютиться».

Ни мать, ни дочь не заметили, как миновало время, и опомнились только тогда, когда новый знакомый Лизы вошел в палату и напомнил девочке, что m‑lle Люси заждалась ее в швейцарской и что маму не следует утомлять долгим разговором, так как она еще очень слаба.

Лиза беспрекословно исполнила приказание доктора. Крепко обняла она мать и, шепнув ей на ушко: «До свидания, родная», – храбро пошла из комнаты, подавив свои слезы.

– А я и не знал, малютка, что ты такая важная птица, – шутливо произнес её спутник, выходя с нею снова на лестницу. – Мне твоя наставница поведала внизу, что ты маленькая актриса и, несмотря на свои детские годы, уже зарабатываешь хлеб…

– Ах, я тоже не знала… – начала было сокрушенным тоном Лиза и вдруг внезапно смолкла.

– Чего не знала? – удивился доктор.

– Да что и вы такой важный.

– Что? Что такое?

– Что вы такой важный, – набравшись храбрости, проговорила девочка, – что вы генерал.

– Почему же я не могу быть генералом? – засмеялся добродушно доктор.

– Ах, все генералы с орденами и звездами и ужасно сердиты, а вы такой добрый, – неожиданно заключила Лиза. – Я не знаю, как благодарить вас за то, что вы позволили мне увидеть маму.

– А я вот как раз и потребую от тебя благодарности, – произнес он шутливо. – Слушай, девочка, в первый же спектакль, который ваш директор даст здесь, я приеду смотреть, как ты играешь на сцене. Только ты должна будешь известить меня письмом. Согласна? – спросил доктор, протягивая ей руку, так как они спустились уже в швейцарскую.

– О, да, конечно, согласна, – поспешила ответить Лиза.

– А я за это постараюсь как можно скорее поправить твою маму, – заключил тем все добродушным, шутливым тоном доктор.

– Да, да, – подхватила Лиза, безо всякого смущения протягивая обе ручки своему новому знакомому, – поправьте ее поскорее! Я буду совсем, совсем счастлива тогда.

– И я также, – растроганный её детским порывом, произнес доктор, – буду очень, очень доволен, если принесу пользу и облегчение больной.

Когда Лиза, в сопровождении Люси, выходила из здания больницы, старший доктор еще долго стоял на одном месте и смотрел им вслед. Потом, когда Лиза исчезла за углом дома, он тихо побрел снова наверх для обхода больных, невольно размышляя о девочке:

«Чудный, редкий ребенок. Вот если б моей бедной Зое такую подругу, она наверное бы куда легче переносила болезнь и была бы много счастливее, нежели теперь».

 

ГЛАВА XVI

Отъезд. – Выходка Мэри

 

На другой день детская труппа г. Сатина выезжала из Петербурга. На вокзал как взрослых, так и детей доставили те же громадные шестиместные кареты, которые возили их в театр. На платформе собрались некоторые родные, пришедшие проводить маленьких актеров и актрис.

С Марианной и Витей пришла их старушка‑бабушка, заменявшая им родителей, которые рано оставили их сиротами; к Косте Корелину забежал его брат студент, так как других родственников у него не было. Хохотушку Мими провожала её мама – такая же маленькая и подвижная, как сама Мими. Мама горько всхлипывала, целуя свою девочку, но Мими, несмотря на тяжесть разлуки, все таки сумела рассмешить ее какой‑то шаловливой выходкой, и мать и дочь и плакали и смеялись в одно и то же время. К Але Большой пришел отец, служивший актером в одном из петербургских театров, и долго просил девочку быть усердной и прилежной. Мэри никто не провожал: хотя у неё были и отец и мать, и сестры и братья, но она так всем им надоела своими выходками и тяжелым характером, что никто не пожелал увидеться с нею еще раз на вокзале.

– Очень нужны все эти проводы, – сердито говорила Мэри, разгуливая по платформе под руку с Кэт, которую она, если и не любила, то выносила больше, нежели других детей. – Я и не жду родных. Только бы они догадались прислать лакомств на дорогу, да побольше, – продолжала она и, внезапно увидя появившегося на станции посыльного, с большим пакетом в руках, кинулась к нему, в полной уверенности, что пакет этот прислан ей родными.

– Вы это мне? – чуть ли не вырывая пакет из рук посыльного, закричала она на всю платформу, – да говорите же скорее, мне или нет? Или вы онемели? Я – Мэри Ведрина. Давайте мне скорее мои гостинцы.

– Никак нет, барышня, пакетик не вам‑с, – насмешливо улыбнувшись её поспешности, произнес посыльный, – мне велено передать эту посылку маленькой барышне Лизочке Окольцевой.

Лиза, находившаяся поблизости и услышав свое имя, подошла узнать в чем дело.

– Тебе посылка, – крикнула Мэри сердито и, прежде чем кто либо мог остановить ее, швырнула пакет, которым уже успела завладеть, на доски платформы.

Бечевка, плохо сдерживавшая туго набитый сверток, разорвалась, и оттуда покатились апельсины, яблоки, пряники и конфеты по всей платформе.

– На, подбирай свои богатства! – крикнула Мэри, рассмеявшись злым смехом прямо в лицо растерявшейся Лизе. – Очень рада, что эту дрянь придется есть не мне! Я терпеть не могу дешевых лакомств, а ты невзыскательна и скушаешь их в лучшем виде.

– Как тебе не стыдно, Мэри! – вскричали находившиеся тут же поблизости Пика и Ника и бросились подбирать гостинцы с пола. – Пожалуйста, не плачь, Лиза, мы мигом поправим дело, – утешали они девочку.

Но Лиза и не думала плакать, хотя поступок Мэри очень огорчил ее. Она раздумывала, – кто бы мог послать ей все эти вкусные вещи, когда у неё, кроме матери, никого из близких не было на свете, а мама, Лиза знала это прекрасно, не могла послать ей ничего подобного.

Посыльный, видя смущенный вид девочки, сжалился над нею и помог ей разгадать загадку.

– Мне передал этот пакет высокий, очень хорошо одетый барин, – сказал он, – и велел передать вам, если бы вы спросили от кого посылка, что она от генерала – самого скромного из всех генералов в мире.

Как ни грустно было на душе Лизы, но она не могла не улыбнуться этой шутке, поняв, что посылка с лакомствами послана ей её новым знакомцем‑доктором, лечившим её маму.

Первый звонок прервал мысли Лизы. Павел Иванович, приехавший немного позднее со своей супругой и Григорием Григорьевичем Томиным, построил детей в пары и под предводительством Люси послал их садиться в вагон. Лиза поместилась по соседству с Марианной в самом дальнем углу купе. Мальчики в обществе г. Сатина и Томина заняли соседнее отделение, за исключением маленького Павлика, который был помещен в одном отделении с матерью.

Вслед за третьим звонком поезд тронулся. Провожавшие детей родные пошли следом за ним по платформе, махая платками и крича последние напутствия. Лиза невольно подумала в эту минуту, что охотно бы отдала все лакомства, присланные ей добрым доктором, лишь бы только увидеть, хотя на одну минутку, свою милую, дорогую мамочку, оставшуюся теперь совсем одинокой в большом и скучном городе.

 

ГЛАВА XVII

На новом месте. – Сестры

 

Дорога от Петербурга до В. показалась всем детям очень долгой и скучной. Анна Петровна Сатина не покидала их ни на минуту, а дети, боявшиеся строгой директорши, всю дорогу говорили шепотом и старались вести себя так, чтобы как можно меньше обращать на себя её внимание. Лиза угощала все маленькое общество своими лакомствами, не забывая предлагать их и Мэри, которая, однако, отталкивала их и несколько раз презрительно заявляла, что она ест только кондитерские торты и конфеты, потому что у неё очень тонкий вкус. За то Павлик, обожавший сладкое, ни разу не отказался от предложенного ему Лизой угощения.

– Это ничего, что Мэри не хочет есть твоих гостинцев, – утешал он по‑своему Лизу, – я охотно съем её порцию, только ты не грусти, голубушка Лиза!

Через двое суток дети благополучно приехали в В. Был темный зимний вечер. Фонари горели только на главных улицах, да и то так слабо и тускло, что почти не освещали их. Извозчиков всех разобрали другие пассажиры и приходилось идти пешком. Детей выстроили парами и повели темными улицами, через весь город, на площадь, где находился театр и дом, нанятый господином Сатиным для помещения труппы.

Усталые, иззябшие добрались они, наконец, до своего нового жилья, где их ждали ужин и теплые постели. Проголодавшиеся путешественники жадно накинулись на еду, после чего, еле живые от усталости, разошлись по своим постелям. Девочки разместились в том же порядке, как и в Петербурге, только Павлик, привыкший за все время дороги не разлучаться с Валей, начал хныкать и капризничать, требуя, чтобы его оставили в спальне девочек.

M‑lle Люси стала было уговаривать расходившегося ребенка, но раз Павлик что‑нибудь решал, изменить его решение уже не было никакой возможности.

Слезы и всхлипывания его мало‑помалу перешли в рев, рев в рыданья.

– Боже мой, – зажимая уши, вскричала Аля Большая, разбитая усталостью, – да перестанешь ли ты, Павлик? Ведь опять меня пошлют в аптеку, если ты будешь реветь, а я не знаю, где здесь аптека, да и устала до смерти. Уж сделай милость, не реви.

– Вот несносный мальчишка, – зашипела из своего угла Мэри, – ну, скажи на милость, чего ты ревешь, как зарезанный теленок?

– Зарезанные телята не могут реветь, потому что они не живые, – протянул Павлик, всхлипывая уже через силу, так как ему на самом деле вовсе не хотелось плакать.

Как раз в эту минуту вошла Анна Петровна Сатина посмотреть, как устроились девочки, Лиза, уставшая и измучившаяся не меньше других, завернулась было в одеяло с головкой, чтобы не слышать рева Павлика и храпа мальчиков, доносившегося из соседней комнаты, как вдруг почувствовала, что кто‑то легонько трясет ее за плечо. Она быстро вскочила и протерла глаза, начинавшие было сильно слипаться.

– Тсс! Это я, Марианна, – послышалось с соседней кровати, – я хотела напомнить тебе, что завтра ты выступаешь первый раз на сцене. Ты не забыла?

– Не забыла, – отвечала Лиза, которая ужасно волновалась всю дорогу за завтрашний день.

– И тебе не страшно? – допытывалась у неё Марианна.

– Ах, страшно, – чистосердечно призналась Лиза. Она, действительно, очень трусила завтрашнего представления.

– Я понимаю тебя, – сочувственно проговорила Марианна, – я так же боялась, как и ты, когда в первый раз играла добрую фею в Золушке. А потом понемногу привыкла. А знаешь ли, – помолчав немного, снова проговорила она, – как я перестала бояться?

– Нет, не знаю.

– Весь мой страх миновал, когда Витя догадался перекрестить меня перед выходом на сцену. Теперь каждый раз, когда я играю, Витя делает это, и я совсем перестала трусить. Хочешь, я тебя буду крестить, чтобы ты также не боялась?

– О, да, – произнесла чуть слышно растроганная Лиза. – Какая же ты добрая, Марианна, и как я люблю тебя за это!

– Нет, ты не знаешь меня, я вовсе не добрая, тебе это только так кажется, Лиза, – покачала головкою девочка. – Вот Мэри я бы не перекрестила ни за что, потому что терпеть её не могу. А тебя мне жаль. Мне легко здесь живется, потому что со мною мой брат, который в случае надобности и защитит меня, и поговорит со мною обо веем. А ты совсем одинока и такая еще тихонькая и кроткая. Тебя каждый может обидеть. Знаешь, что я придумала: хочешь, я буду твоей сестрой, а Витя твоим братом? Он так же будет заступаться за тебя, как и за меня, и мы все трое будем делиться всем, что у нас есть. Хочешь?

– Конечно, хочу, – радостно прошептала Лиза, – конечно, хочу. И как мне только отблагодарить тебя за это, Марианна?

– Никак не надо меня благодарить, – возразила та, – потому что никаких благодарностей не может быть между сестрами. Я ведь предложила тебе быть моей сестрой. Только ты подвинься немного и дай мне место в твоей постели, а то мне что‑то жутко здесь на новом месте. Я порядочная трусиха, знаешь ли! Можно лечь с тобой рядом?

– Конечно, можно, – поторопилась ответить Лиза и отодвинулась в самый дальний угол постели.

Марианна перепрыгнула к ней со своей кроватки и, спрятавшись под одеяло, обе девочки крепко поцеловались в знак заключения новой, неразрывной дружбы между ними.

Минут через 15 они крепко спали безмятежным, без всяких грез и сновидений, детским сном.

 

ГЛАВА XVIII

Первый выход

 

Огромный театр сиял огнями. К подъезду то и дело подкатывали экипажи, подходили пешеходы, и нарядная и скромная публика со смехом и шутками скрывалась за тяжелыми дверьми театра.

На большой афише, прибитой к дверям, было написано крупными буквами, раскрашенными в красный, синий, зеленый и желтый цвета:

 

ДЕТСКИЙ ТЕАТР САТИНА

СЕГОДНЯ


Дата добавления: 2018-02-15; просмотров: 183;