Тем не менее, вдруг у Кубанёва рождается миниатюра:
Философ
От стихов до миниатюр в юном поэте зреет философ. Ещё будучи 15-летним, он отвечает своему другу не по-юношески философским:
Володя Попов Василий Кубанев
Володе
29 февраля. День как день…
День как день. Нет, не осилю застрелиться,
Немного синий Когда, пласты веков круша,
Свод у неба грязного. Моя взъерошенно стремится
В этот день рожден Национальная душа,
Россини. Тем благоденствием дыша.
Как же он, такой разиня, Когда заносчивость британий
День рожденья праздновал?.. Сойдет, как затонувший груз,
…У меня, добавлю, впрочем, В раздел рождественских
Сердце не спесивое, преданий,
Мысли, сердце Когда индус, француз, тунгус
в строчки встрочив, Сойдутся все в один союз,
На день этот приурочу Когда без банков и без вотчин
Что-нибудь красивое. Земной возздравствует народ
А поэтом коль И только вещий переводчик
не стану, От безработицы умрет, -
Я куда бы то ни шло – Все безделушки и осколки
Поцелую сталь нагана Воспримут вид святых весов,
В это странное число. Меж ними на музейной полке Предстанет людям «смит-. вессон».
1936
Из стихотворения «Байрон»
Голгофа вселенской скорби
вечность скребет вершиной.
Тщетны потуги гордости
сбросить жару креста:
Разве она
чего-нибудь
мученика лишила?
Разве, растя,
грязнее
становится светлый кристалл?!
1938
Время
Жить и жить, не слезясь
в мировеющий космос.
Чем он лучше тех кузниц,
что рядом стучат,
Тех домов, что огнятся
так скромно и поздно,
Тех костров, что дымят
в разноцветных ночах?
Жить – пока не задушит, пока не раздавит,
Жить – и это не выхитр, не выход, а ход.
Пусть же вечностью меряется мирозданье.
А для нас единица движения – год.
Как ее увеличить, оставив такой же?
Как двоенья избечь, одинокость избыть?
Как с словесностью разом, без крови, покончить?
Как пройти через стены старинной избы?
Как увидеть без краски и без одеянья
Существующих сущностей существо?
Как на деле действительным сделать деянье?
Как достичь и постигнуть себя самого?
Ничего не понять без движенья, но как же
Влить себя в этот вихрь, лед роднящий с огнем?
Кто задание даст мне, кто путь
мне покажет?
Кто не даст мне ненужно расплавиться в нем?
Кто возьмет перемены в хорошие руки?
Я расту. Обиход мой давно устарел.
Очень близкие, очень далекие звуки
Умирают и бредят на свежем столе:
Деньги, зеркало, блюдце с водою и просо.
Каждый день, каждый день
для меня коляда.
Я сижу. Надо мною сердито и просто
Неживою листвой шелестит календарь.
1938
Дереву
Тебе невыносимо тяжело
Ронять листы навеки, безвозвратно.
Ты ими лепетало и жило,
Тебе нести их было так приятно.
А им – что им до твоего нытья!
Их время мчит, захлестывает, крутит,
Они безвольно по небу летят,
Презрев твои протянутые руки,
Родимые мешающие руки.
1938
Слово
От тошных духов
И от томных гитар
Меня постигает
Хандра, как удар.
От мести корыстной,
От подлых потех
Меня опускает
В насмешку, как в снег…
От кривды крикливой,
От шалого зла
Я руки роняю,
Кручусь без весла.
Хозяин фантазий,
Лежащих на дне,
Прикрытых бельем
И в белье – как в броне.
Ты сам-то разделся
Не с тем ли, чтоб плыть
Способнее было
В открытую прыть,
Оставив течению
Лодочный груз?
Ты сам-то, хозяин,
Не клоун, не трус?
А что, если ты
Не подлог и не ложь,
А суть свою хаишь,
Клеймишь, стережешь?
Ох, как мне постыло
Словами дрожать!
Уметь бы мне свистом
Себя выражать.
А если уж слово
Всплыло и дано,
То пусть не скучает,
Как тина, оно.
И пусть не глумится
Цветком-поплавком,
Мой глаз привлекая
Прекрасным белком…
Неси мое судно,
Себя и реку.
Я весь разволнуюсь:
Я тоже теку.
Уж если ты слово –
Будь солью, вложись
Меж каплями влаги,
Питающей жизнь.
Дай вкус свой потоку,
А запах и цвет
Дадут ему почва
И небо и свет.
Ты словом зовешься –
Не будь вертуном.
Твое назначенье
И свойство – в ином.
Не вязни ты, слово,
Покамест ко мне.
С тобою хлопот мне
Почти что вдвойне.
Зачем мне о кривде
Кричать и бренчать,
Зачем громозвучно
Порок обличать?
Ведь это же просто:
Себя одолеть –
И бредить забудешь
И бросишь болеть.
Чтоб речкой тебя
По желанью несло –
Ты должен знать русло
И верить в весло.
Ты должен! И это
Мне горше всего.
Нет, я не должал
Никому, ничего!..
1939
* * *
Я не крылат, я не летаю
И птиц для клеток не ловлю,
Не наблюдаю, а люблю,
Но до сих пор не угадаю,
Где пытка мягче:
в журавлином
Сентиментальном косяке,
В зоосаду перед павлином
Иль на полярном сквозняке?
1939
В том самом 1942-м наиболее громко звучит призыв Ильи Эренбурга и Константина Симонова: «Убей немца!» Каким же диссонансом звучит кубанёвское
« А кончится битва –
Солдат не судите чужих.
Прошу, передайте:
Я с ними боролся за них».
Из уст умирающего на поле боя солдата. Написано в 1940-м.
«По полю прямому
В атаку идут войска,
Штыки холодеют,
Колотится кровь у виска.
Из дальнего леса,
Из темного леса – дымок.
Один покачнулся,
К земле прихильнулся и лег.
- Товарищ, прости нас,
Чуток полежи, погоди,
Придут санитары,
Они там идут позади.
- Я знаю. Спасибо.
Ребята, вот эту шинель
Потом отошлите
В деревню на память жене.
А кончится битва –
Солдат не судите чужих.
Прошу, передайте:
Я с ними боролся за них.»
1940
В те годы советские люди верили в классовое самосознание пролетариата капиталистических стран. Лозунг «Руки прочь от Советской России!» тогда помнили все. Сегодня не верим никому: ни своим, ни чужим. И кто только сумел так быстро сделать своих чужими? Но мы продолжаем бороться с ними за них, несмотря на то, что «нашу Родину предали сверху и бесславно пропили внизу» (Константин Фролов).
* * *
…О, сколько их! Мне не узнать фамилий,
А то бы я сказал всю правду им.
Они во мне всегда, всегда в помине,
Я к ним стремлюсь всем существом своим.
Я вызнаю у жизни все секреты
И лучшие слова пособеру,
Чтоб, кровью неуемной разогреты,
Они придали пламенность перу.
И выйдет книга, шелестом сверкая,
И разлетится в разные края,
И пролепечет разными веками
То, что у лампы перемыслил я.
Внушительнее золотых тиснений,
Весомей испещренных кистью кож
В той книге будет истина, и с нею
Мой малый дух вовсюду будет вхож.
Завороженные не красным видом,
А живизною неподвижных букв,
Ее на полку пыльную не вдвинут,
Ее как толкователь бед и мук
В карман засунут, чтобы не расстаться,
Чтоб ею выверять режим.
Она, как лексикон для иностранца,
Ключом послужит к качествам чужим,
И собственных привычек наслоенья
Представит вновь, усердно разобрав.
И вспыхнет спор, остер и надоедлив,
О правильности правил, правд и прав…
Из битвы дух возникнет возмужалым,
Стесняющимся всех и вся лягать,
Остерегающимся клятв и жалоб,
Отвыкнувшим перед собою лгать,
Уразумевшим не приличья ради,
А по велению из-подо дна,
Ч т о, д а ж е п о д ч и н я е м а я п р а в д е,
Л о ж ь – э т о л о ж ь,
и п р а в д е в р а г о н а…
1938
Известна сложность отношения многих поэтов и писателей всех времён и народов к религии. Не избежал этой сложности и Василий Кубанёв. Убеждённый марксист, атеист и антиклерикал, он пишет своей подруге по литературному кружку Таисии Шатиловой:
10 ноября 1937 г.
10 ч. вечера
…Когда мне было лет шесть, Тасенька, бабушка читала мне вслух Евангелие, пела духовные стихи и рассказывала страшные истории о жизни великих грешников и великих мучеников. Два года тому назад бабушка приехала к нам и привезла мне в подарок Евангелие и молитву. Молитва эта будто бы спасает от смерти. Бабушка заставила меня положить ее в карман, но я вынул ее оттуда и не знаю, куда положил. А Евангелие читаю и поныне. Подобно Семену Чайкину (герою моего романа), я "поклоняюсь не Христу, а человеческим страданиям".
Однако при работе над "Детством поэта" чтением одного Евангелия не обойдешься. Как только будет у меня побольше свободного времени - я займусь чтением книг по религиозным вопросам. Лежит у меня на столе хорошая книжка "Психология религии", но ее надо читать как следует, а времени у меня - нету…
Между прочим, мне во что бы то ни стало необходимо сблизиться с каким-нибудь священником. А ты знаешь, как это опасно: если об этом узнают в школе, то мне не миновать исключения, потому что они могут подумать всякое!
Почему я говорю, что чтением одного евангелия не обойдешься?
Дед моего героя — священник. Отец окончил духовную семинарию. Сам Семен, начиная с детства, испытывает на себе религиозные влияния отца, деда, бабушек и матери. Каждый из этих людей как-то по-своему воспринимал и бога и все религиозные догматы. И каждый оказывал на моего героя влияние. Религия играет немалую роль не только в формировании сознания, но и в творчестве моего героя. Религиозные шатания, разбуженные в нем еще с детства, не прекращались во всю его жизнь.
Вот почему я не только должен изучить общие основы христианской религии, но и историю ее за последние 40 - 50 лет.
В списке ста лучших книг о человеке, составленным Кубанёвым в октябре 1939 года фигурируют Библия, Евангелие, «Апокалипсис» Иоанна Богослова.
Но в мае 1940 года он резко откликается на известие из Парижа, занятого вермахтом:
Молящимся французам
27 мая 1940 года в Париже публично была выставлена икона святой Женевьевы, покровительницы Парижа, который она будто бы спасла от полчищ Аттилы.
Встаньте! Не трите колен
об исхарканные панели!
Ваш вездесущий, всезнающий
и всемогущий бог
Все равно не услышит
ваших унылых молений.
Он ослеп от пожаров
и от залпов оглох.
Остановитесь, вспомните:
где-то в окопах близко
Ваш отец, или родственник,
или сердечный друг
Тоже тянется к небу,
но не может молиться
За неимением самых
обыкновенных рук.
Он потерял их в схватке,
чтоб доказать свою удаль,
Чтоб сохранить над страною
чью-то монетную власть,
Биться выгнутой грудью,
рухнуть мокрою грудой,
Все перебрать перед смертью,
уразуметь и проклясть.
Что ему в Женевьеве
и в песнопеньях латинских,
Что ему этот блестящий,
поднятый кверху крест,
Выплавленный из золота,
точно так же, как вилки,
Те, какими епископ рыбу и мясо ест?
Что ему в наступающей
тихой, загробной сени,
Если вся жизнь уходит
в землю, как давний след?
Вся его слава и сила,
вся его честь и спасенье
Были в руках, а руки…
Рук уже больше нет.
Дать бы ему винтовку –
он теперь сразу нашел бы
Подлинных верховодов,
главных зачинщиков зла.
Он бы крикнул: «За мною!» –
и устремились бы толпы,
И захлестнули б и смяли
тех, кто их в бой послал.
Встаньте и выпрямьте спины!
Вот где их вражеский лагерь!
Прежнею Марсельезой
снова наполните рот.
Пушечных зарев полотнища
располосуем на флаги,
Пусть поднимается новый,
самый великий фронт!
Мир постепенно становится
у капитала гаремом.
Нам ли отдать туда Францию –
нашу любимую мать?
Рвите замки с арсеналов,
труженики Ангулема,
Вашим порохом можно
тысячи биржей взорвать.
Встаньте! Не верьте, что девушкой
был остановлен Аттила.
Это соборные бредни,
заупокойная нудь.
Он отошел потому лишь,
что у народа хватило
Страсти, старанья и силы
полчища вспять повернуть.
Встаньте! Сотрите неправду,
ложь растопчите сами,
Стройтесь шеренгами ровными,
выпрямленны и стройны,
Взвейте свое рабочее,
кровью облитое знамя –
Это и будет знамя
Вашей родной страны.
С ним вы сумеете выдержать
всякое наступленье,
С ним великаном станет
самый невзрачный солдат…
Вот о чем из окопов,
наперекор моленьям,
Раненые, умирая,
сами с собой хрипят.
1940
Тут и кощунственное приписывание Всевышнему человеческих свойств (ослеп, оглох), и намёк на лицемерную беспомощность святых и молитв, и прямое обвинение «слуг божьих» в корыстолюбии, и отрицание церковных легенд (соборные бредни, заупокойная нудь).
Неизвестно, читал ли Кубанёв пушкинского «Монаха» и «Гаврилиаду», но эпиграмму – вряд ли:
«Мы добрых граждан позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим».
Тем не менее, вдруг у Кубанёва рождается миниатюра:
Бог
Ты есть,
и если я осмеливаюсь изредка
Вышучивать тебя,
то лишь затем,
Чтоб убедиться въяве,
есть ли ты.
Ты есть,
Ты есть хотя бы потому,
Что есть во мне
какое-то не я.
Оно приятно верховодит мною.
27.9.39.
Как тут не вспомнить признание Иисуса Христа своей матери: «Мама, в глубине себя я нахожу не себя» (Эрик-Эммануэль Шмитт, «Евангелие от Пилата»).
Дата добавления: 2021-01-21; просмотров: 41; Мы поможем в написании вашей работы! |
Мы поможем в написании ваших работ!