Профессиональная сила и слабость учителя (окончание)



 

Главным своим «богатством» (залогом своей силы) учитель не­редко считает то, что он знает и умеет больше своих учеников. И с этим трудно спорить. Было бы смешно, если бы пьедесталом для своей «силы» учитель считал дороговизну своих туалетов, могуще­ство родственников или высокие удои домашней коровы. Конечно же, сила учителя в его знаниях. И субъективное отношение учителя к ценности своих уже накопленных знаний проявляется в его пове­дении.

Учитель приходит на урок, чтобы передать часть своих знаний детям. Уверенность в силе своего интеллектуального багажа выра­зится в том, как учитель войдет в класс (уверенно ли откроет и закроет дверь, пройдет через всю комнату или, войдя, долго будет стоять у двери), каким голосом скажет первые слова (спокойным, гром­ким, не быстро и не медленно), как займет учительский стол, как будет двигаться по классу. «Сила» привлекательна, если в ней нет оттенков враждебности, и поэтому проявление силы определяет ус­пех первых шагов, а иногда и всего года учительской работы.

А что это значит — войти «сильным», поздороваться, провести опрос, объяснить материал? Это значит, что во всех черточках пове­дения будет видна уверенность в своих словах, жестах, действиях. Если человек без всякого стеснения заполняет собою и место, и время, значит он чувствует свои силы, ощущает на это право. Обычно подобное ощущение, отражающееся в особенностях поведения, порождает сознательную или бессознательную уверенность в том, что те, другие, к которым этот «сильный» обращается, чем-то ему обяза­ны, что они должны. Вспомните типичные недоумения некоторых педагогов, попавших в конфликтную ситуацию и воюющих с учени­ками: «Как они смели? Они же должны знать свое место! Они не имеют права!» В подобных высказываниях подразумевается, что воспи­танники обманули ожидания взрослых, расширили свои права, про­явили смелость, вышли за границы «своего места», за границы отве­денного им бесправия. И судит взрослый об этом возмущенно и уверенно. Чаще всего в основе подобных конфликтов лежат позици­онные претензии учителя, обостренные неудачной попыткой вла­ствовать, направлять, чувствовать себя сильным — сильнее учеников.

Можно даже точно сказать, что такие конфликты являются зако­номерным и ярким проявлением отсутствия у учителя подлинной силы, уверенности в ценности или глубине своих знаний и умений. Подоб­ные конфликты демонстрируют ущербность стандартных педаго­гических методов воспитания.

И действительно, учитель (воспитатель) находится в таких ус­ловиях, когда его заинтересованность, озабоченность, желание до­стичь хорошего результата в своей работе (измеряемого, к сожале­нию, странными подсчетами двоек, нарушений тишины, количеством ошибок и т.п. — и все это за произвольно взятый отрезок време­ни в удобные для какого-то «управленца» календарные сроки!...) зависят от его же учеников. Он хотел бы добиться видимых ре­зультатов к такому-то числу и часу, а его ученики ко всему этому, в сущности, равнодушны. Им нет нужды измерять свою жизнь теми же отметками и показателями, которыми измеряет свою ра­боту учитель, а потому взрослый попадает в зависимость от детей. И начинаются изощренные поиски способов получения показуш­ных результатов, которые так хочется предъявить начальству (для подтверждения своей квалификации) и при этом сохранить благо­получные отношения с детьми. Собственно подлинным спасением от этой угнетающей зависимости учителя от нежелающих учиться учеников является только одно — сделать обучение и желанным, и привлекательным — как для всего класса в целом, так и для каждого ученика в отдельности.

Как уже говорилось выше, первое впечатление от встречи с доб­рым и сильным человеком может расположить детей к доверию, бе­зотчетному стремлению учиться у него и согласию подчиняться его требованиям. У такого счастливчика-педагога может сразу сложить­ся идеальная обстановка для работы. Что же грозит нарушить эту идиллию, возможно, начавшуюся с удачного входа в класс (и иногда поддерживаемую репутацией учителя и слухами о нем)? Все опасности кроются в причинах учительской уверенности в себе.

Если причина уверенности — в образованности, то достаточно наткнуться на знающего, эрудированного ученика, чтобы потерять эту уверенность. Правда, самоуверенность обычно делает человека слепым и глухим, и он не сразу замечает, что попал «в лужу», высокомерно выговаривая то, что спрашивающий эрудит никак не сочтет за умный ответ. Такой учитель не заметит скрытого смысла в оригинальном, небанальном вопросе ученика. А ведь дети могут и не знать, какие вопросы следует задавать по данному поводу, а какие нет, и очень трудно представить себе все вопросы, которые могут прийти в голову тем, кому вы что-то объясняете, надеясь на полноту своих знаний и пониманий. И вот возникает взаимное недовольство. Учи­тель ощущает нанесенный ему урон в силе и обычно сердится и огорчается, а то и пытается унизить любознательного ученика, нередко теряя при этом даже внешние черты поведения сильного человека.

Если же причиной силы является сознание того, что я большой, а ребенок маленький, то часто само сопротивление, неподчинение, ошибка ребенка выводит взрослого из себя. Какая уж тут сила! К тому же одиночество учителя перед массой детей само по себе нередко порождает у него ощущение беспомощности. Они делают то, что хотят, а не то, чего он от них ожидает или требует. Дети как бы игнорируют его «величину, ширину и высоту», на значимость которых он рассчитывал.

Собственно, сильный учитель, желающий главенствовать и подчи­нять себе детей, всегда обречен на неудачу. В педагогическом деле сила нужна совсем для другого. Не для того, чтобы класс подчинить, а для того, чтобы его обслуживать с максимальной пользой для развития всех и каждого. Для этого надо и много знать, и со вкусом одеваться, и быть старше, и добрее, и умнее, и сильнее.

В бытовом значении слово «обслуживать» выглядит синонимом «приспосабливания» слабого к сильному, в педагогике же именно сильный (и только сильный) может «обслужить» духовное, умствен­ное, физическое, нравственное и пр., и пр. развитие группы детей и каждого из участников этой группы. Слабый не справится с этой задачей. У него страх, неуверенность, скудость средств свяжут руки, мысли и действия. Самые хорошие и скромные люди обычно имен­но так и чувствуют себя. Им часто кажется, что у них нет способов и средств увлечь детей работой, что дети в любой момент могут сделать что-то такое, с чем трудно будет справиться, и это их очень пугает. Наконец, их страшит ответственность в определении — верно или неверно они сейчас реагируют на что-то, сказанное ребенком.

Так часто и получается, что хорошие, добрые люди не удерживаются в педагогике или, страдая сами, наносят вред и воспитанникам, формируя, в них пренебрежение к доброму, но слабому человеку справиться с таким комплексом профессиональной непригодности, в общем-то, легко: путем тренировки усвоить особенности поведений сильного человека, одновременно меняя ложно-профессиональные представления о своих педагогических правах на профессионально-деловые представления о своих обязанностях, которые всегда мож­но выполнить, если хочешь детям добра.

Довольно частое заблуждение заключается в том, что, готовя к занятиям что-то не только полезное и нужное для детей, но и интересное для самого учителя, и наталкиваясь на равнодушие класса, педагог приписывает ученикам неспособность сочувствен­но откликнуться на его заботу. Ученическое же равнодушие час­то появляется лишь потому, что тот интерес, с которым учитель готовил урок, на самом уроке никак не проявляется в учительском поведении, поэтому ученики оказываются не способны хоть сколь­ко-нибудь заразиться этим самым учительским интересом, или хотя бы отнестись к нему уважительно. Вспомним эффект Тома Сойера, который сумел превратить скучную обязанность красить забор в дело, желанное для всех. На уроках же нередко приходится встречать обратное — интересное дело превращается в скучную обязанность.

Педагогическая профессия обязательно включает умение делать интересным для других то, что считаешь интересным сам. А для этого учителю необходимо смело и свободно позволять себе инте­ресоваться интересным — вот это и будет поведение сильного чело­века, увлекающего за собой воспитанников.

Содержание программ средней школы и всех предыдущих ступе­ней, по-нашему мнению, стыдно называть сложным. Но если оцени­вать бытующие сейчас методы, способы и организацию обучения программному содержанию, то трудно не прийти в отчаяние от невоз­можности осуществить их на практике без вреда для детей. И тут выход из положения находят прежде всего «сильные» люди, которые способны отказаться от бессмысленных вериг, сковывающих, калеча­щих и убивающих нормальный ход развития детей. Чаще всего эти «сильные» («отважные») учителя и воспитатели не имеют админис­тративной власти и даже бессильны перед нею, но зато они «коро­ли» и «королевы» на своих уроках и занятиях, они увлекают, ведут за собою, обеспечивая ученикам ощущение полноты жизни на уроках.

Основные черты поведения «сильного» педагога: делает то, что считает нужным, и делает уверенно, не жалея времени и пространства. Молчит, когда не знает, что сказать. Ходит, когда хочет. Когда хочет — сядет, встанет, скажет. Очень показательна реакция «сильного» на не­повиновение — недоуменное удивление (неспешная «немая сцена»): «В чем дело? Меня не поняли?? Не может быть!!!» И ждет «сильный» всегда именно поддержки, понимания и расположения.

Тяжелое впечатление всегда оставляет враждебная «сила» собеседника. Он давит, требует выполнения сию же секунду, не шутит, не «нисходит. Враждебность как бы перекрывает пути свободных, творческих поисков выхода при встрече с препятствием — остается толь­ко действовать напролом.

Разумеется, учитель без ощущения своей способности справиться с поставленной задачей обречен на провал и неудачу. Но, повторим, если он считает своей задачей лишь передачу предусмотренных программой знаний и видит свою силу в том, что он писать умеет, а первоклассник еще нет, — такой учитель тоже безнадежен. Потому что его такая и подобная ей «сила» быстро исчерпывается и совсем не ценится большинством обучаемых. Повторим, что учеников при­влекает та сила учителя, которая пробуждает в них стремление самостоятельно открывать в знаниях интерес, доступность и глубину.

Как-то смешно представить себе взрослого человека, который чувствует глубокое удовлетворение самим собой от того, что знает, как делать бумажный кораблик или доказывать теорему Пифагора, и по этим поводам повторяет «непосвященным» правильные советы год за годом много лет. Согласитесь, «силы» здесь очень мало. А вот знать, как помочь ребенку справиться с трудностями и что-то для него трудное постепенно делать легким — это уже особое умение, и в нем больше оснований для «силы», которая сама по себе всегда помогает ученику и услышать учителя, и увлечься.

Итак, если в класс входит учитель, и по его глазам и всей его повадке видно, что он настроен по-деловому, то одно это уже дает очень много для положительной оценки его педагогического уров­ня. Но не всякая деловая целеустремленность гипнотически дей­ствует на воспитанников, заставляя их признавать авторитет педагога и проявлять готовность что-то делать, выполнять, слушаться. Одно из условий, украшающих эту целеустремленность учителя, это друже­ственность. Вторым условием является уверенность, или в термино­логии, принятой в теории режиссуры, — сила , а в потребностно-информационной терминологии — сознание осуществимости своих задач и ощущение своей вооруженности .

Казалось бы, уверенность, сила, вооруженность — самые главные черты каждого педагога, не обладающий ими и в педагогику-то не пойдет. Но так может думать и говорить тот, кто никогда не препо­давал сам, или тот, кто ни разу не испытывал в своей педагогической работе чувства бессилия или страха. А в каких случаях нас захватывают эти чувства? Разумеется, когда мы видим очень сложную ситуацию и не находим способа ее разрешения. Насколько много и педагогике трудных ситуаций, можно судить по количеству педагогических книг, но вот что считать способом разрешения этих ситуаций, какие способы можно считать приемлемыми, кто сколько способов может вспомнить, придумать и какой из них выбрать — эти во­просы обращают нас к самым, вероятно, важным личностным характеристикам учителя и воспитателя.

Ребенок не выполняет поручение (приказ, просьбу, предложение) взрослого. Это сложная педагогическая ситуация, широко распространенная в школе и дома. Из нее может быть масса выходов: на обратить внимания и дать другое поручение; обратить внимание и заставить (вариант — уговорить); обратить внимание и ждать; объяс­нить свое поручение еще раз; сразу наказать и т.д., и т.п. И все перечисленные и не перечисленные способы могут стать проявлением силы, уверенности, вооруженности педагога, а могут, напротив, показать его слабость и неуверенность. Все зависит от мелочей. Но в них-то все и дело.

Каким голосом было высказано задание—просьба—предложе­ние? Если с дружественной позиции и верой в то, что выполнить его нетрудно, то есть с верой в силы исполнителей, так как просят о легком — то это значит, что педагог рассматривает свое задание без придыхания от сверхъестественной его трудности, без запугиваний. От задания, предложенного таким образом, довольно трудно отка­заться: это вроде бы пустяк, от которого и отказываться-то стыдно. Но предположим, что такой поведенческий номер на этот раз не прошел, и ребенок или группа по-прежнему не выполняют поручение (задание).

Первое, что сделает сильный человек, получивший отказ в ответ на вполне выполнимую просьбу — он остановится хотя бы в секун­дном недоумении («немая сцена»). В логику поведения уверенного в своей профессиональной квалификации педагога обязательно вхо­дит уверенность в добром намерении детей, а потому их отказ всегда несколько удивителен. Возникает «оценка» ситуации. За время этой «оценки» (обычно — несколько секунд) у вооруженного педагога происходит выбор того способа, с помощью которого он наиболее эффективно сможет справиться с непослушанием, неповиновением, невниманием, нежеланием.

Представление о своей силе проявляется в поведении педагога очень ярко во время выбора «хода». Сильный человек может позволить себе сколь угодно длинную паузу для поиска и выбора средства. Если «ход» приходит ему в голову сразу, то он сразу его и реализует, а если считает нужным разобраться в причинах и обстоятельствах, то, не стесняясь, занимается этим выяснением.

Но вот он находит способ воздействия. И если это не отказ от выдвинутого требования (отмена его), то следующий этап может быть продолжительным, и он будет связан или с наступлением, или с навязыванием инициативы, или даже с глубокой обороной.

Если взрослый снимет свое задание, то сила его проявится в смелости принятия этого решения— по собственной инициативе и как наилучшего выхода. И тогда окружающие ученики увидят, что принятое решение об отказе от задания не навязано ими, не принято покорно, а возникло именно как собственное и достаточно взвешен­ное решение учителя.

Но допустим, что взрослый не отказывается, а напротив, приступа­ет к борьбе за выполнение своего задания. Он за время раздумья нашел (выбрал) цель, в которую как бы следует попасть. Для этого ему необходимо собраться, мобилизоваться, приготовиться к дли­тельной работе.

Начиная шаг за шагом путь к цели, сильный сначала испытает на прочность каждое из препятствий, и уж только если убедится в осо­бой прочности какого-либо препятствия, позволит себе потратить на преодоление излишне много сил — закричит, разволнуется. Он все­гда будет подходить к любому препятствию как человек сильный, то есть сначала уверенно и сдержанно. Если такая малая затрата сил окажется недостаточной, тогда он затратит их больше.

Но сильный может и бросить трудно преодолимое препятствие и найти какое-то уязвимое место в поведении противника (сопротив­ляющегося ребенка или группы), чтобы «пробить брешь» в их оборо­не без большой затраты своих сил — то есть, он будет менять цели и способы воздействия. Смена способов воздействия (в том числе и «словесных воздействий» — см. главу 1) у сильного человека, встре­тившего серьезное препятствие (сложную педагогическую ситуацию), всегда сопровождается паузами, ранее нами описанными и обознача­емыми в театральной теории термином оценка.

Итак, настойчивость, изобретательность, решимость, готовность самому принимать решения и выбирать способ действия не как вы­нужденный, а как лучший —.вот черты поведения сильного человека в сложной педагогической ситуации. Эти черты характеризуют из­начальную внутреннюю мобильность сильного человека, его опти­мизм — он не ощущает безысходности, оказываясь перед серьезны­ми препятствиями.

Уверенность человека в своей вооруженности совершенно ясно проявляется, когда он, стремясь к какой-то цели, разворачивает аргументацию и подает каждый следующий довод в свою пользу со все нарастающей настойчивостью и убежденностью. Начиная разговор с минимальных усилий, рассчитывая на понимание, внимание и со» гласив (повторим, что благодаря такому поведению партнеры очень часто сразу же идут на добровольное согласие, послушание, выполне­ние), сильный человек постепенно, шаг за шагом добавляет в свою речь огня, а доходя до яркой монологической формы, изобретатель­но меняет подходы, сохраняя и наращивая свою настойчивость.

Вообще сила человека проскальзывает в его поведении даже тогда, когда он еще не встретил никаких препятствий, чтобы ее применить. Как только педагог появился на глаза воспитанникам, от него веет либо покоем и уверенностью, либо опасениями и страхами, что он не справится со своими задачами. Его сила видна, например, в том, как он использует пространство комнаты и время встречи. Если педагог потратил минуту на то, чтобы, не сму­щаясь присутствием учеников, спокойно выбрать, откуда ему на­чать говорить, «взвесил» и оценил, что здесь было до его прихо­да и что надо изменить, чтобы ученикам было удобно работать с материалом его предмета, то это обычно читается, как деятель­ность явно уверенного человека по приспосабливанию условий к себе, а не себя к условиям. Приспосабливание условий к своим интересам как будто бы не может служить характеристикой педа­гогической деятельности. Но так можно думать, пока под своими интересами мы не видим интересов педагогических, ставших сво­ими. И в этом действительно заключается важная часть пробле­мы педагогического мастерства.

В предыдущей главе шел разговор о соотношении и общности интересов воспитателя и воспитанников. А уверенность взрослого в ценности и значимости каких-то общих и для него, и для детей ин­тересов ярко проявляется в тех чертах поведения, которые мы сейчас рассматриваем. С одной стороны, вера в то, что я не делаю детям ничего вредного, а с другой — моя вооруженность, компетентность, мои знания о том, как это полезное для них дело организовать и обеспечить, чтобы они делали его с удовольствием, — лежат в осно­ве нормальной (красивой) педагогической уверенности и силы. В отличие от этой нормальной уверенности существуют в педагогике и ненормальности: некрасивая самоуверенность, жестокая настойчивость и злая целеустремленность.

Как это ни удивительно, но ученики почти всегда «покупаются» на самоуверенность, если только она не отталкивает их сразу чертами возможной враждебности. Поэтому среди так называемых педагогов с большим опытом обычно больше половины о-о-очень самоуверенных, для которых начало их педагогической деятельности сложилось достаточно удачно, а дальше они только закрепляли свои позиции — учить, командовать, наставлять, подчинять себе. Больше половины! И поэтому иногда кажется, что школьная педагогика вообще может быть только «антигуманной» и идут в нее только соответствующего типа /поди. Например, в одном из специальных педагогических девятых классов одной из московских школ только два человека исходно проявили склонность к скромности и к уменьшению своей роли в произвольном, «ничего не значащем» театрально-этюдном диалоге. Все остальные тридцать человек неизменно исходили из преувели­ченного представления о своих правах по сравнению со своими обя­занностями. Отсюда и высокомерный тон задаваемых вопросов, и малоподвижная реакция на неожиданные аргументы собеседника, и быстрая готовность к гневу при неповиновении.

Такое представление о своих силах и возможностях опирается на непростительно упрощенное понимание своих учительских задач, учительских обязанностей. Если в мою задачу входит лишь говорить правильные вещи, а все остальные должны меня слушаться, то до­статочно мне прочитать много умных книг и научиться заставлять людей меня слушать — овладев этими двумя видами вооруженности, я стану великолепным учителем.

Однако не в этих единицах вооруженности состоит сущность педагогической профессии и, соответственно, сила настоящего педа­гога. Более того, настоящий педагог всегда чувствует, что знать мож­но больше и лучше него, а организовать урок кто-то сумеет с боль­шей эффективностью для того или иного из детей, поэтому хороше­му педагогу самоуверенность не грозит. Думается, что скромному человеку научиться вести себя более уверенно легче, чем нахалу — скромно. Поэтому мы и продолжаем разбираться в особенностях поведения человека, чувствующего свою силу. Эту силу любой начи­нающий и не уверенный в себе молодой учитель может попытаться ощутить хотя бы в возрастной разнице с учениками, в своем большем опыте. К тому же педагог всегда (если захочет) может обрести уве­ренность и даже радость в том, чтобы учиться у своих учеников. И это будет проявлением его силы, так как он сам счел нужнее не учить, а учиться. Помните — «приспосабливать обстоятельства к своим интересам»? И если в эти интересы входит ощущение, что детям сейчас полезно дать возможность научить чему-то старшего, то со­гласие учителя на роль ученика становится проявлением его пе­дагогической силы.

Здесь, кстати, уместно коснуться вопроса о том, хотим ли мы воспитать и вырастить сильного человека из своего воспитанника. Каждый практик знает, что в любой возрастной группе (от 2 и до 50 лет) встречаются такие, кто легко и комфортно себя чувствует только тогда, когда от них ничего не требуется и им не надо ни к чему приспосабливаться. Среди таких людей есть обла­датели болезненного самолюбия, то есть их не только опасно задевать и вовлекать в какое-то дело, их еще надо и похваливать все время, чтобы они ощущали комфортное состояние. Добиться или, точнее, дождаться от них в групповой работе радости от жела­ния помочь кому-то, от стремления приспособить себя к чьим-то особенностям, от открытия в себе способности слышать и пони­мать другого человека, думающего не так, как «я», — вот что представляется нам самым важным делом и воспитания, и пе­ревоспитания, и образования.

Известно, что примерно третья часть почти каждой возрастной (или учебной) группы — это люди скромные, в себе не уверенные. Среди них есть и замкнутые, и открытые (интроверты и экстраверты). Для таких «учеников» (или участников) педагог (или органи­затор, руководитель) должен обеспечить практический опыт ли­дерства в тех делах, которые у них хорошо получаются. Тренировка у этих застенчивых чувства силы заключается в не заметном для них создании условий, в которых они почти добровольно берут на себя ведущую роль и испытывают при этом не дискомфорт, а радость. Обычно такая победа достигается через радость одновременного действия вместе с самыми признанными лидера­ми группы. Когда наш «скромный» несколько раз испытывает коллективную радость от общего успеха, он становится более (или хотя бы чуть более) готовым к смелому принятию на себя роли лидера.

Сильный человек верит себе, своим мыслям и чувствам. Поэто­му педагогу, воспитывающему будущее поколение «сильных», не­обходимо всегда видеть, понимать и чувствовать представления, ощущения и переживания своих воспитанников и именно из них исходить в своих действиях. Только сильный педагог способен честно и скромно оценивать значение и роль своих как сиюсе­кундных усилий, так и общих достижений. (Известно, что во время спортивных соревнований именно сильные спортсмены чаще все­го точно знают, можно ли было выступить лучше — это, кстати, еще один довод против дежурного самодовольства, распростра­ненного в «педагогике».) Кроме того, понимая космическую зна­чимость личности каждого из своих воспитанников, педагог тем более не станет самоуверенно приравнивать себя к божеству, вдыхающему жизнь в пустой сосуд. В своей учительской и преподавательской практике мы не допускаем мысли, что наши воспитанники (дети – в детском саду, ученики – в школе, студенты – в вузе, учителя – на курсах) глупее нас и всячески поддерживаем в них представление об их собственных значительных возможностях и силах.

К сожалению, многие передовые и известные педагоги «царствуют» на позиции «учу дураков». В такой силе есть своя привлекатель­ность, но она обычно основана на превосходстве образованного над необразованным, а так как такое превосходство сопровождается административной зависимостью обучаемых от обучающего и установкой на подражание и угождение, то оно чревато глубокими кон­фликтами и ущемленностью для учеников.

Рассуждения о необходимости усилий по воспитанию и под­держанию самоуважения и силы воспитанника могут навеять воспоминания о трудных для педагога ситуациях, когда в общении ребенка со взрослым значительно сильнее выглядит первый. И выглядит ребенок сильным потому, что не чувствует своей зависи­мости от взрослого, который, в свою очередь, как раз ощущает эту зависимость в самой унижающей его форме. Взрослому надо, что­бы ребенок съел кашу, а ребенку — нет. Взрослому надо, чтобы ребенок выучил иностранные слова или этюд Шопена, а ребенку — лень. Правда эта унизительная для взрослого ситуация разыгрывается обычно дома, то есть с родным чадом, когда и «нужно», и «хочу», и «требую», и «полезно» смешаны, когда родительское тщес­лавие и забота о будущем данного дитяти глубоко сидят в сердце взрослого. Но именно здесь взрослый человек часто сталкивается со своим бессилием из-за малой вооруженности против «лепи», «капризов», «упрямства», «легкомыслия», «отвращения», которые он в «букете» или по отдельности видит в ответной реакции ребенка. Если вы не хотите потерять силу и в этой острой домашней ситуа­ции, то вспомните вышеприведенные примеры поведения сильного человека.

Если помните, среди советов был и «махнуть рукой», отказаться от своего требования, но в домашней жизни такое поведение силь­ного родителя, скорее всего, будет расценено ребенком как равноду­шие, которое может внести враждебно-антагонистический оттенок во взаимоотношения. Если же настойчивость взрослого, утрачивая черты силы, приобретает форму банальной домашней войны («если не сделаешь, то я тебе не дам куклу»), то и в этом случае взрослый теряет плодотворные педагогические позиции.

Логика поведения сильного человека подсказывает нескольку «правил», которые могут предотвращать конфликт или спасать ситуации:

 

 

1. Не начинать с категорических требований.

2. Предоставлять выбор.

3. Предлагать действия, в которых взрослый может оказаться желанным помощником.

4. Искать поводы для взаимного соревнования.

5. Превратить задание в игру с неожиданным концом.

 

Известно, что в покое «сила» проявляется в барственной экономии движений и усилий (припомним образ лежащего льва). «Сила же в действии — впечатляет мощностью и оглушительной непобедимостью. То же самое происходит и с человеком, который находим и среди более слабых. Если он не устремлен к цели, то сдержан и экономен во внешних проявлениях, если же он выбрал цель, то затруднения на пути к ней могут вызвать у него лавину аргументов и страсти. При краткой и беспрепятственной целеустремленности силь­ный человек всегда смотрит как бы «сверху вниз» в отличие oт слабого, который смотрит «снизу вверх». Выражение силы в выпрямленности, поднятой голове, смелом взгляде, несуетности жестов про­тивоположно сжатости тела, осторожному взгляду, торопливости движений.

Признаки силы хорошо видны в поведении учителя, уверенного в себе, но не очень озабоченного делом. Целеустремленный же, деловой учитель, знающий свои возможности (то есть сильный), не только как бы забывает о сдержанности и медлительности, но и может смотреть на ученика и «сверху», и «снизу» — как он посчи­тает нужным для достижения своей цели. Более того, разнообразие приспособлений в процессе убеждения на пути к достижению цели (занять всех учеников полезной для них работой), как мы уже отме­чали выше, является одним из рычагов наступления «сильного» учителя.

Слабость часто проявляется в молчании, когда мы стесняемся сказать то, что нас беспокоит. Припомните реальную картину на­ших привычных собраний, когда с молчащим, безмолвствующим на­родом делают что хотят те, кто считает себя сильным. Один уважа­ющий себя человек говорил: «Раз уж я пришел на это собрание, я скажу свое мнение». Так и «сильный» учитель всегда чувствует право сказать все, что считает нужным, но все же он именно выби­рает и решает, когда ему полезно смолчать, а когда высказаться. Силы педагога проявляются в самом целесообразном его поведении для пользы тех, кого он учит и воспитывает, а так как именно к ним он и пристраивается в своей работе, то при необходимости педагог сможет оказаться слабее своего ученика. И может быть, это один из способов возвысить ученика для воспитания его сильным человеком.

Девиз сильного: «Работая — работаю!» Поэтому сильный учитель на уроке собран, активен, мобилизован, учитывает каждую мину­ту, видит и знает, что делается вокруг него.

Вероятно, не требуется вспоминать и перечислять здесь огромное количество мер принуждения, придуманных взрослыми, чтобы подчинить себе детей: наказания, ограничения, унижения, лишения и Т.д. Но испытывает силу ребенка и само поведение взрослых — достаточно только вспомнить злобно-строгий голос, прямую спину и жесткий пугающий взгляд. Часто способность к такой «строгости» (читается основным показателем способности к педагогической ра­боте. И действительно, такая демонстрация взрослым (учителем) силы имеет совершенно определенное воздействие на детей (учащихся, воспитанников). Им сразу начинают приходить в голову мысли о том, что эту «тетю» или «дядю» лучше слушаться. Но если читатель разделяет наши взгляды на педагогику, то ему не надо объяснять, что такая позиция ребенка нам не по душе.

Однако прямая спина, низкий голос, немногословие, подвижность и изобретательность в приспособлениях, конечно же, являясь при­знаками «силы», могут спасти робкого, начинающего педагога в кри­тический момент, когда он чувствует подступающие слезы слабости, когда страх провала занятия схватывает внутренности. Советуем: остановить свой взгляд на любом объекте, собрать на нем же свои мысли, выпрямиться и низким (насколько возможно) голосом про­изнести любое (лучше примитивное) задание; предложение; тему («А сейчас...»). Взяв таким образом инициативу, затем развивать ее по законам поведения сильного человека.

Немногословие педагога (не путать с молчаливостью «слабого»!) объясняется не только тем, что сильный педагог не тратит лишних слов, так как занимается делом, но и тем, что сильный обычно рас­считывает на сообразительность собеседников. Вот этот самый рас­чет сильного на сообразительность обычно дает очень неожидан­ные и интересные результаты. Если, давая задание (загадку, пробле­му), педагог знает разные способы его решения и поэтому ждет, что здесь, сегодня, сейчас (на этом именно занятии и в этом именно коллективе) может родиться новое, неожиданное решение, то это ожидание и снимает желание подстраховаться многословными рас­сказами о том, как это задание следует решать или как его решали другие.

В качестве парадокса можно предположить возникновение ситуации, когда педагог дождался такого способа исполнения своим задания, что сам не знает, что с этим исполнением делать, как его объяснить, как оценить, как принять. Ученик или ученики удивили учителя и даже поставили его в тупик. У сильного человека, дружественно настроенного к воспитанникам, в этой ситуации всегда есть выход: смех, радость, признание победы детей.

Не знаем, как читатели, но мы с приобретением педагогического опыта все больше стали ценить «непричесанные», живые коллективы учеников, когда даже их сопротивление работе становится самой выигрышной ситуацией для начала общего интересного труда при сохранении каждым участником (или каждой группой участников) своей особой точки отсчета. Сильному игроку, конечно же, интересен сильный партнер, тогда как начинающие учителя и многие из опытных учителей-«бездельников» любят работать только в класса со сделанной дисциплиной.

Случается, что не сумев сразу дать задание в тот момент и таким образом, чтобы его невозможно было не выполнить, педагог делает ошибку за ошибкой, становясь даже исполнителем капризов и указаний сопротивляющихся детей. Нередко сопротивление уче­ников превращается в издевательство, а издевательство учителю пережить, сохраняя позицию силы, еще сложнее, чем непослушание. Один из способов — игнорировать безобразие, но для этого со­вершенно необходимо одновременно обеспечить успешное выпол­нение какого-то другого дела. Точнее, того самого, ради которого педагог встретился с детьми и сразу потерпел неудачу, — но как бы с другого конца. Обычно достоинства такого педагога открыва­ются теми из учеников, кто почему-то заинтересовался его предме­том. Расширить их ряды — вот первая задача пережившего неуда­чу педагога. А для этого ему полезно и необходимо ставить раз­ные группы детей на уроке в положение заинтересованных добытчиков знаний. И попутно, при создании проблемных ситуаций ему снова и снова следует вспоминать о специфических чертах поведения «сильного» человека: (1) готовности к тому, что собе­седники естественным образом заинтересуются или согласятся с предложением «сильного»; (2) отношении к каждому несогласию партнеров как к большой неожиданности: (3) изобретательности в смене средств воздействия (вплоть до перемены цели); (4) исполь­зовании широких голосовых диапазонов — от тихой, спокойной речи до «металла» в голосе и бури эмоций, от речи быстрой до медленной, от использования верхних регистров своего естественного голоса до самых нижних, и так далее. В совокупности эти и другие усилия педагога могут помочь вывести урок из неуправляемого режима, который мучает и учителя и детей.

 

 

«У сильного всегда бессильный виноват»

 

Педагог, решивший использовать предлагаемую нами режиссерскую норию действий (взаимодействий)» в своей повседневной работе, воз­можно, столкнется с, казалось бы, непреодолимым противоречием. С иной стороны, если он собственное поведение в классе сразу начнет поверять «вычитанной» теорией, то уподобится сороконожке, парализованной «размышлением» о том, какой же из ее сорока ложек нужно липнуть, чтобы сойти с места. С другой стороны, любая теория не может быть усвоена без апробации ее на практике.

В такой ситуации П.М.Ершов всегда советовал «копать туннель» с двух концов, как при строительстве подземной линии метро. Залогом же благополучного соединения двух частей туннеля станет стремление педагога к качественному результату своей профессиональной деятель­ности.

Если для освоения параметра «силы-слабости» начать копать тун­нель с двух концов, то один неизбежно будет расположен в области содержания «теории взаимодействий» и советов, изложенных в предыду­щих педагогических комментариях. Эта область «туннельной проходки» для некоторых учителей может быть нова, трудна и необычна. Поэтому желательно, чтобы противоположная исходная точка «проходки» рас­полагалась в «грунте» более привычном и податливом для педагога, а именно — в планировании урока.

Тема планирования уже затрагивалась в очерках педагогического ком­ментария. Планируя урок таким образом, чтобы чаше уходить и дольше оставаться «в тени» (стр. 142, 146), учитель освобождает свое время, силы и желания для неспешной пробы сил в освоении пространства теории взаимодействий и, в частности, — параметра «силы—слабости». Детально спланировать педагогически «правильное» общение — нельзя, а вот спла­нировать рабочую занятость учеников, освобождающую учителя для по­путного выяснения сил и слабостей — и своих, и ученических — можно. Но сначала договоримся о словах. Для затеваемого подробного разговора о той позиции педагога, когда он и не использует инициативу в своих целях (не наступает), и не бросает ее (не обороняется) — выражение «уходит в тень» оказывается не совсем удачным. Ведь «уход» этот очень относителен — классную комнату учитель не покидает и даже из работы не выключается. По аналогии вспоминается, что художники для достижения в рисунке впечатления объема — тень, лежащую на самом предмете, отделяют от тени, этим предметом отбрасываемой (и, как правило, более темной), кромкой едва заметного просветления (как они утверждают, наблюдаемой и в действительности), которая и сохраняет для зрителя контур предмета, и придает изображаемой тени убедительности и живость. Этот эффект, едва заметный в натуре, но очень важный для передачи в рисунке объемности предметов, у художников называете свето-теневой рефлексией. И именно образ этой рефлексивно осве щенной «тени» нам и нужен. Именно к этому образу мы будем обращать­ся в дальнейшем повествовании, и именно этот смысл вкладывался нами в словосочетание «уйти в тень».

Для этого очерка мы долго перебирали известные нам примеры удачного осуществления заранее запланированных ситуаций, когда учителям удавалось вызвать активность класса и, уходя в «осветленную» тень, не регламентируя проявление этой активности, заняться «безотрыв­ным» от класса повышением своей педагогической квалификации. Больше всего вспомнившихся интересных примеров имели отношение к на­чальным классам и группам шестилеток в детских садах. Но по-своему интересны и примеры из опыта работы учителей-предметников в сред­них и старших классах общеобразовательных школ. А если выбирать здесь, то какому именно предмету отдать предпочтение — анатомии, литературе, химии, физике, русскому языку? Дело в том, что каждый из примеров осуществления учителем запланированного ухода и пре­бывания в «просветленной» тени вполне может быть использован на уроках по любому предмету, а при соответствующей трансформации — и с любым возрастом. Это видно и по тем примерам, что приведены в очерках предыдущих глав.

Ученикам интересно и полезно будет «помудрить» с длинной, сложно построенной (или даже наукообразной) формулировкой закона на уроке физики или химии, по группам выполняя задание «медленное чтение» или чтение «на разные голоса» (карлики и великаны).

«Руки-ноги» — обретут новое содержание на уроке русского языка, если хлопки заменить глаголами первого и второго спряжения. (Хотя на том же уроке этим же заданием можно будет пользоваться и с прежним содержанием, то есть в качестве разминки-разрядки.)

Рисование по объединенным «фрагментам» однажды было инте­ресно использовано на уроке геометрии: случайные фрагменты не­скольких простых чертежей нужно было, дополнив, объединить од­ной теоремой (или подходящей задачей). Но это же задание явно мож­но использовать и для классных групповых сочинений, заменив в этом случае рисование на индивидуальную запись истории, сочиненной учениками сообща (тройкой или парой) на основе доставшихся каждому случайных фрагментов. Разновидности подобного сочинения (в том числе устного) будут интересны и полезны как шестилеткам в детском саду и ученикам начальных классов, так и ученикам средних и старших классов.

Но позже мы решили не давать всех этих вариантов, остерегаясь того, что их описания могут восприниматься теми или иными читателями слишком заинтересованно, что обычно приводит либо к безоговорочному отрицанию, либо к весьма поверхностному при­нцип, и тогда в описании примера будет видеться руководство к действию, прямая инструкция, конспект — а не толкование того живого механизма структурной режиссуры, который позволяет учителю создавать моменты «свето-теневой просветленности». Поэтому мы в нише концов решили остановиться на примере, не связанном ни с занятиями в детском саду, ни с одним из предметов общеобразова­тельной школы.

Дело в том, что наш авторский коллектив имеет непосредственное отношение к театральной педагогике, а двое — А.П.Ершова и В.М.Букатов — долгое время занимались и детской театральной педагогикой. И пример, к описанию которого мы сейчас приступим, относится к той поре, когда работа нашего научно-исследовательского мини-кол­лектива велась на театральном отделении детской школы искусств, где мы впервые для себя открывали возможности нового подхода к пробле­мам обучения, возможности «свето-теневых» ходов учителя на занятии. Среди читателей данной работы детских театральных педагогов, безус­ловно, будет очень мало, ничтожный процент. Поэтому мы смело мо­жем рассчитывать, что абсолютное большинство наших читателей не будут иметь никакого отношения к материалу приводимого примера. И, возможно, это обстоятельство убережет читателей от чисто эмоцио­нальных отрицательных или положительных педагогических клише в его оценке, но позволит им удержать свое читательское и профессио­нальное внимание на структурно-педагогической режиссуре примера, предлагаемого нами.

Сам пример заключается в проведении так называемого «упражне­ния со стульями» с подростками 12—13 лет, обучавшимися первый год в театральном классе детской школы искусств. Упражнение это обычно используется для тренировки у будущих актеров собранности, внима­ния к партнерам, чувства слаженности, коллективизма. В театральной педагогике оно широко известно. Его выполняют во всех театральных вузах, училищах и во многих детских театральных студиях. В книге С. Гип­пиуса «Гимнастика чувств» (М., Л., 1967) дано описание этого упраж­нения. Приведем его в сокращении.

 

По хлопку педагога все одновременно меняются местами вмесите со своими стульями.

Сначала — без ограничения времени. Потом — по счету.

[Педагог] — Распределите так свои движения, чтобы без суеты уложиться в назначенное время. Стулья не должны сталкиваться! Ни одного звука в аудитории, ни одного скрипа! Представьте себе, что мы делаете перестановку декорации на сцене в короткой паузе между картинами. Зрители не должны слышать шума. (С. 62—63)

Далее идет тренинг, и кома из-за невнимательности одного из участников всем приходится еще и еще раз повторять упражнение, то атмосфера раздражения из-за нерадивости виновника повторов довольно сильно накаляется, что, по предположению педагога, и способствуем перевоспитанию невнимательного студента или студийца. В таком виде данное упражнение явно ориентирует театральную педагогику на механическую дисциплинированность, знакомую каждому педагогу общеобразовательной школы.

На занятии, о котором пойдет речь, упражнение «со стульями» выглядело таким образом. Учитель энергично (мобилизовано), но как само собой разумеющееся, произносит задание: «После сигнала «ПРИГОТОВИЛ ИС Ь! ПОЖАЛУЙСТА!» все одновременно, бесшумно и молча встают, берут стулья и выстраиваются со стульями в руках в полукруг (затем были варианты: круг, треугольник, буква «А», цифра  «9» и т.д.). Как только все нашли себе место, сразу быстро и одновременно ставят стулья и садятся».

Ученикам задание на первый взгляд кажется несложным, посильным, Специально подчеркнем, что смысл упражнения (тренировка внимании, собранности и т.д.) назван не был вопреки дидактическим предписаниям, столь же хорошо известным театральным педагогам, как и учителям общеобразовательных школ и воспитателям детских садов. Это позволило подросткам в предлагаемое учителем перемещение вложить какие-то свои собственные цели, желания, интересы. И в самой возможности для каждого ученика вложить в упражнение свой личный смысл заключалась один из причин того, что отказов («А я не хочу!») не возникало и не могло возникнуть. Наличие этих личных смыслов упражнения явилось основой и для дружной уверенности всех учеников при выполнении задания. Уверенность эта выражалась в шуме, быстроте и беспорядочности передвижений, то есть, в прямом нарушении инструкции.

В такой ситуации ортодоксальные театральные педагоги поступают обычно точно так же, как и все рядовые учителя в общеобразовательных школах и воспитатели в детских садах — останавливают учеников и начинают так или иначе их ругать, стыдить или корить за невниматель­ность. Вот здесь-то мы и запланировали первое краткое пребывание в «свето-теневой» рефлексии. То есть в таком состоянии, когда педагог не  влезает» в центр всеобщего внимания со своими возмущениями или наставлениями, но в то же время продолжает держать «бразды правле­ния», не пуская все на самотек.

Запланированное сдерживание своего педагогического зуда осуще­ствлялось следующим образом. Посреди шумной неразберихи неожиданно для учеников прозвучал сигнал: «ЗАМРИ!». Этот сигнал был им знаком по другим упражнениям на предыдущих занятиях, и они с удовольствием застыли, как бы соревнуясь друг с другом в виртуознос­ти — точности, мгновенности и основательности — замирания. И тут-то замеревшему классу открылась картина, которую до этого никто не замечал; оказывается, что кто-то до сих пор не встал, кто-то еще не поднял стул, а кто-то уже поставил стул на «нужное», по его мнению место. По застывшей картинке ученики самостоятельно и легко опреде­ляют, кто из них «выскочка», а кто «соня».

Даже те, кто явно пропустил мимо ушей инструкцию об одновре­менности действий, начали понимать, что именно ее-то — одновре­менности — и не хватает. В головах у участников к прежним представ­лениям о том, что нужно сделать (или можно делать) добавился но­вый, и уже единый для всех критерий оценки собственной работы. Общность же критерия обеспечила представление каждого участника о том, что их работы будут оцениваться всеми справедливо.

Окрыленные новым пониманием задачи подростки живо возвратились в исходное положение с уверенностью, что уж сейчас-то они нее сделают одновременно. И действительно, основная масса в своем поведении уже начала ориентироваться на других (возникает эффект самомонаучения — ведь не случайно мы говорим, что на занятии дети учатся, то есть учат себя). Но некоторые из учеников все же обяза­тельно нет-нет, да попадают то в один разряд, то в другой. Вот «выс­кочка» после нескольких неудач при очередном повторении изо всех сил старается выполнить задание одновременно со всеми — а в ре­зультате, к своему удивлению, опаздывает и оказывается в разряде «сонь». В итоге у учеников складывается личностное видение трудно­сти, возникает самостоятельная ориентация в ее содержании. А лич­ностное видение тянет за собой личностную решимость ее преодолеть. И такая решимость удваивает силы. Возникает игровой азарт, который захватывает практически всех. Стремление подростков справиться с поставленной задачей идет у них изнутри и поддерживается собствен­ным открытием и видением трудности и собственным пониманием критериев оценки работы.

Но вот упражнение стало выполняться учениками уже более или ме­нее одновременно. И они это чувствуют. И их радость достигает предель­но-допустимого уровня. Вот тут-то опять звучит сигнал преподаватели «Стоп! (все замирают). Назад, — вы же разговариваете!» — «Кто разговаривает?! Мы? Нет, мы не разговаривали!» — недоумевают и возмущаются исполнители.

Читателю же напомним, что в инструкции к заданию было сказа­но не только «одновременно», но и «молча». Выстроиться всем м линии заданной фигуры (круг, ромб, буква «Г») можно «молча» лини, в том случае, если каждый ученик будет занят поиском места среди других именно для себя, а не навязыванием окружающим ровесникам своих соображений — где, как и кому нужно «правильно» расположиться. Когда каждый (или большинство) из участников совместной работы начинает навязывать свое мнение, стремится лидировать (отметим — беря пример с нас, взрослых), то о коллективизме уже не может быть и речи. Для многих пришедших на театральное отделение подростков столь привычным было походя командовать словом, жестом, подбородком, локтем, что они уже не замечали этого за собой. Поэтому команда остановить упражнение вызвала у них удивление и возмущение вполне искреннее, достойное уважения и сочувствия.

Как читатель уже, наверное, догадался, в этом месте как раз и было запланировано второе путешествие педагога в «светотеневую» позицию.

В ответ на возмущенные восклицания подростков преподаватель раз­делил класс на две части — группу «исполнителей» и группу «судей». Задача «судей» — отмечать всякую словесную команду среди учеников во время исполнения задания. Теперь, когда не педагог, а судьи оста­навливают упражнение, указывая, кто кому и что сказал, исполни­телям поневоле приходится задумываться и присматриваться к своим действиям.

Оценивание результатов — «судейство» — обычно осуществляет педа­гог. Осуществляет на правах сильного. И ученики всех возрастов, как правило, признают эту роль за педагогом. А вот роль «судимого», «осужден­ного» или даже «засуженного» большинству из них выполнять не хочется. Поэтому они, признавая за педагогом право судейства, от своей роли «подсудимого», если есть хоть какая-то возможность, стараются или отка­заться, или увильнуть, что приводит к стандартным конфликтам.

Но ведь педагог, по-человечески им сочувствуя, может не спешить принимать на себя судейскую роль, а позволит ученикам самим при­мерить ее. Сами ученики — от шестилеток до подростков — с очень большим энтузиазмом берутся за судейство. Об этом знают абсолютно все педагоги. Но зная, не спешат доверять им: «Ученикам ведь не изве­стны все критерии — они могут судить неверно. Толи дело, когда сужу я сам». Так оправдывается педагог, защищая свое всем известное стрем­ление к лидерству. То есть, стремление занять место сильного, знающе­го, умелого, умного взрослого — среди «слабых», «незнающих», «не­умелых», «неумных» детей. Ведь для удовлетворения этого стремления не обязательно требовать от учеников восторженных проявлений при­знательности. В большинстве случаев вполне достаточно постоянно, бе­запелляционно и по любому (даже незначительному) поводу иметь пра­во оценивать, судить, проверять, поправлять, наказывать и поощрять учеников.

Способность педагога уходить в мерцающую «свето-тень» часто есть способность уступать столь сладостную (как для взрослых, так и для детей) роль судьи. А перед этим (или посредством этого) он постарает­ся поселить в головах или душах своих учеников сначала хотя бы один критерий, но живой, ставший для всех (или для большинства) их соб­ственным. Трансформация своих педагогических забот-критериев в не­посредственно-живые, понятно-близкие и личные критерии детей — и есть искусство педагогики.

Читатели могут вспомнить, что и в ранее приводившихся примерах подобная передача судейской роли в той или иной форме постоянно при­сутствовала. Например, эпизоды во втором классе, которые были связаны с голосом карлика и великана (стр. 101). Своеобразное судейство, возни­кающее в задании «шапка вопросов» (стр. 92—93) лежит в основе того интереса, который был испытан старшеклассниками на уроке литературы. (Конечно, если в «шапке вопросов» или в любом другом задании самостоятельное судейство учеников подменять либо суррогатом — «су­дите сами, но так, как я скажу или так, чтобы я — учительница — была довольна, согласна», — либо пустым учительским декларированием уче­никам такой возможности, то, конечно, никакого прилива уверенности в силах и связанного с ним оживления интереса на уроке не возникнет).

Когда по ходу упражнения ученики попеременно выполняют роли «судящих» и «судимых», то их внимание невольно концентрируется именно на выполнении роли «судящего», которая дает возможность почувствовать себя более сильным, умеющим, знающим. А при таком самочувствии схватывание нового происходит гораздо легче (или ак­тивнее), чем в роли «подсудного» ученика. И уже в младшем возрасте дети стараются как можно чаше менять роль маленького (слабого) уче­ника, на роль поучающего-судьи, который знает, когда, что и как делать не следует. И такая смена ролей в естественной форме часто происходит во всех известных детских ролевых играх. Ребенок выбирает «меньшого» (куклу, друга, любимую бабушку) и перед ним с упое­нием разыгрывает роль «старшого», роль поучающего-судьи, как бы повторяя, закрепляя и проверяя недавно полученные из окружающей жизни знания, тренируясь в уверенности их использования.

Самостоятельное судейство подростков в описываемом упражнении освободило педагога от «выяснения отношений» с учениками, от необходимости использовать свою силу для «подавления инакомыслия». Недо­разумение выяснилось как бы само собой, в результате чего у всех под­ростков возник еще один личностный критерий: «молча».

Увеличение числа критериев — это прогресс. В представлениях подростков уже возникает некая перспектива. И уже не преподаватель сообщает им о том, что они движутся вперед и движутся успешно, а они сами это открывают, ощущают, видят. Обычно ученики во время уроки не являются полноправными хозяевами своей жизни. Она наполняется содержанием по усмотрению кого-то (учителей, администрации, авторов учебников и программ и т.д.), сама находясь в это время как бы в страдательной форме существования. Поэтому ученики начинают распоряжаться своей жизнью тайком от учителя — «считать ворон», разговаривать с соседом, писать записки, рисовать.

В ситуациях же, сходных с теми, что возникли в описываемом уп­ражнении со стульями, жизнь учеников на занятии начинает запол­няться собственными открытиями то критериев, то своих сил, то воз­можностей соседа и т.д. Это позволяет хозяйской самостоятельности ожить и стать легальной. В уроке исчезает страдательность несмотря на то, что сами упражнения или задания по-прежнему предлагаются учи­телем, по его усмотрению, его, неведомым детям, планам, расчетам — как и на обычных уроках.

Легальность чувства «хозяина своей жизни» в каждой минуте урока, сливаясь с ощущением наполненности этой жизни интимно-личност­ными открытиями, наблюдениями и умозаключениями, создают эффект резонанса, умножающего и сами силы учеников, проявляющиеся в вы­полняемом задании, и их представления о значительности этих сил. И это умножение возникает благодаря очевидному для всех признанию учителем личных устремлений каждого ученика, делающему в их глазах эти устремления общественно осмысленными, признаваемыми, полез­ными.

Когда же ученики вынуждены скрывать стремление по-хозяйски распоряжаться своей жизнью и поэтому вести на уроке жизнь скрытую или партизанскую — тогда этого резонанса (от позитивного соотнесе­ния «личного» с «общественным») они лишены, а это, в свою оче­редь, может усугублять негативную направленность их сил.

Но вернемся к «упражнению со стульями». По явному желанию под­ростков упражнение повторялось еще и еще раз. А при каждом повторе­нии «исполнители» и «судьи» поочередно менялись местами. Менялись с удовольствием. Ведь типичные недостатки поведения сверстников участ­ники упражнения начинают видеть, находясь в роли «судей». Это помогает им потом, в роли «исполнителей» под пристальным и азартным наблюдением соучеников пробовать самим избегать их.

Вскоре один из судей первым заметил, что среди исполнителей есть такие, кто, хотя и не произносит слов, но пытается командовать движе­ниями (то есть формально — «молча», а по существу все же — указывая другим). Это замечание подхватывается другими судьями, и вот его доб­ровольно уже берут на вооружение все судьи. И теперь большинство уче­ников начинает замечать, что если один из «исполнителей» не может найти себе «верного» места и стоит в растерянности, задерживая всех (ведь стулья все должны будут ставить одновременно, и этому они уже хорошо самообучились), то одни «исполнители» склонны всего лишь показывать руками или взглядом, куда нужно встать, тогда как дру­гие — сами идут на это место, уступая замешкавшемуся участнику место свое, уже найденное и всеми увиденное. Так второй критерий — «мол­ча» — углубляется до различения учениками того, как именно ведут себя в упражнении те или иные «исполнители»: сохраняя найденное для себя место, навязывают другим свое мнение — кому и где стоять, или, усту­пая найденное, ищут себе такое новое место, чтобы и при уже возник­шем раскладе все же стал вырисовываться контур заданной ведущим фигуры. А как только «судьи» начинают различать эти два способа пове­дения, то во время исполнения они уже стремятся следовать второму и избегать первого. Так в игровом упражнении начинает происходить са­мообучение альтруистическому способу поведения среди сверстников и своеобразная тренировка в нем.

Конечно, после «самопроизвольного» углубления критерия «молча» увлеченности прибавилось, и «исполнители» стали еще тщательнее конт­ролировать свое поведение «со стульями». Любая внимательность и стро­гость преподавателя не могла бы сравниться с возникшей тогда на заня­тии внимательностью и строгостью коллективного судьи. Педагогу оста­валось лишь, заняв свой рефлексирующий «свето-теневой» пульт управления, следить за тем, чтобы строгость не переходила в придирчи­вость, которая при общем энтузиазме и азарте могла бы погасить вдохно­вение выполняющих задание учеников, лишить их окрыленности, возникающей от выяснения (и овладения) индивидуальными и коллек­тивными возможностями.

Заметим, что «упражнение со стульями» мы использовали на заняти­ях в течение всех четырех лет обучения на театральном отделении. А для того чтобы оно не вызывало апатию, которая часто возникает, если зада­ния становятся уже слишком легкими для натренированных учеников, — мы постепенно обогащали его разными усложнениями: устанавливали чет­кий регламент (например, составить контур за пятнадцать, десять и даже семь секунд), усложнениями «фигуры» (например, букву «Ю» составить труднее, чем букву «Г», число «14» труднее, чем «9»). Но проблемы поиска усложнений, которые позволяют «оживить» хорошо известное и, возможно, уже поднадоевшее ученикам задание, останутся за рамками данного комментария.

Отметим только, что для «упражнения со стульями» и для многих других заданий подобного типа (см. сборник упражнений в кн.: Уроки театра на уроках в школе: Театральное обучение школьников I—XI клас­сов / Сост. А.П.Ершова. — М., 1990.; — или в кн.: Шулешко Е.Е., Ер­шова А.П., Букатов В.М. Социо-игровые подходы к педагогике. — Красноярск. 1990) общим является то, что каждому участнику приходите) потрудиться, чтобы найти свою линию поведения, чтобы вписать свое поведение в поведение других, сообща выполняя общее дело. Многим педагогам (особенно предметникам) хотелось бы на уроках пользовать­ся результатами тренировки учеников в подобных делах-упражнениях. Видимо, с этим связано время от времени появляющееся стремление ввести то в начальных, то в средних классах новый предмет, который называют везде по-разному: и уроки театра, и театральные игры, и ак­терское мастерство. Но начинания эти быстро гаснут. Мы, хотя по мере сил и поддерживаем их, все же считаем такое угасание естественным и неизбежным. На наш взгляд, уж если и использовать упражнения и  арсенала театральной педагогики, то вводить их стоит не на отдельных, специально включенных в недельное расписание уроках с отдельным, специально приглашенным преподавателем, а на уроках обычных, ежед­невных, которые проводят сами учителя-предметники. Именно в этом случае «свето-теневой», а стало быть и педагогический — воспитатель­ный и образовательный — эффект, как показывает нам опыт, возникает наиболее естественно.

«Шапка вопросов», «карлики и великаны», «руки-ноги», «развед­чики»— это все более или менее узнаваемые варианты заданий, кото­рые выполняют студенты в театральных вузах. Возникли эти варианты благодаря переносу их в условия обычного школьного урока и «свето­теневой» интерпретации. И стоит учителю начать «с душой» использо­вать подобные задания и упражнения, как выясняется, что он сам в состоянии и выдумывать новые упражнения, и сочинять варианты уп­ражнений уже известных, и использовать в этом же русле детское и свое знание народных игр и забав. На сегодняшний день инициативны­ми учителями самостоятельно наработан такой разнообразный и уни­кальный материал, что преподавателям актерского мастерства теат­ральных вузов впору отправляться в экспедиции по общеобразователь­ным школам, разыскивая этих, пока еще редких учителей, собирая живые крупинки, столь ценимые и столь необходимые для творческого развития и воспитания студентов.

Овладение учителем игровыми возможностями обучения проходит успешно, если он начинает с двигательных упражнений. Они, как правило, не сложны ни по движениям, ни по условиям. В отличие от дидактических (как правило, скучных) игр, в двигательных сразу видно, успешно или нет их выполняют. Двигаться, соревнуясь на скорость, точность, одновременность без ощущения участниками полноты протекающей сейчас жизни — невозможно. А полнота эта создается и ученической инициативностью, и деловой увлеченностью, дружественностью и уверенностью в возможности победы. В дидактических играх это если и присутствует, то как момент не основной, а для некоторых педагогов даже как отвлекающий и детей от смысла, предписываемого заданию.

Читатель может вспомнить, что разные двигательные игры-зада­ния используются на уроках физкультуры, в зале, где много места, не мешают столы и стулья. Да, они там используются, но эффект живых глаз, живых реакций, живых мыслей будет в несколько раз больше, если двигательные упражнения использовать на уроках и русского язы­ка, и математики, и чтения. Например, с учениками седьмого класса после диктанта педагог сделала своеобразную разминку-разрядку — ско­ростную эстафету по рядам. Ученики каждого ряда по очереди подбега­ли к доске и писали в столбик по одному словарному слову с непрове­ряемой гласной. Как только один салился на свой стул, к доске устрем­лялся следующий. Условие: если слово было уже написано учениками какого-нибудь ряда, то повторять его нельзя. Победителей устанавливали дважды. Первый раз — какой ряд быстрее, второй — какой грамот­нее. Во втором каждому ряду по жребию был определен «не свой» столбик слов для проверки, и ученики, собравшись (по рядам) в кру­жок, выясняли все недочеты и ошибки, после чего сообщали свою оцен­ку проверяемому ряду (именно ему, а не учительнице, которая удачно спряталась в мерцающей «свето-тени»). Мы думаем, что учительница, выдумавшая и отважно пошедшая на такое задание, не отменила бы его даже в том случае, если после ее диктанта по расписанию шел бы урок физкультуры.

Мы достаточно подробно знаем путь освоения игровых возможнос­тей обучения одной учительницей химии. В первый год использования двигательных, социо-игровых заданий (напомним, что в кабинетах хи­мии столы намертво прикреплены к полу, поэтому возможности для движений, перемещений, перестановок, к сожалению, очень ограни­чены) ее очень волновало, что могут подумать ее коллеги. «Когда кто в класс не заглянет, делилась она своими переживаниями, — они то руки, то стулья поднимают, то в ладоши хлопают (есть и такие двигательные упражнения), то наперегонки к доске бегают. Что мои коллеги подума­ют? Как я им объясню, если спросят, при чем тут химия?» А еще она очень расстраивалась, когда тот или иной класс на ее уроке начин просить: «Давайте поиграем». Так она, причитая и охая, но не перестав то в одном, то в другом моменте урока использовать двигательные задания-упражнения, проработала полтора года.

И хотя она утверждала, что сама запуталась и уже ничего не понимает, — стало выясняться, что предмет ученики не только любят, но и прилично знают. А в механическом и порой бездумном (чего уж m скрывать) вкраплении заданий в урок вдруг все чаще и чаще стал открываться особый смысл и появляться уникальные результаты. Еще че­рез некоторое время у нее на уроке стали возникать неожиданные социо-игровые ходы, оригинальные задания собственного сочинения. Так, перед знакомством со структурными формулами соединения атомов и молекулы органических веществ ученики в качестве домашнего задания (напомним — по химии) выясняли у родителей свою родословную и вычерчивали ее схему. Результат сравнения на уроке домашних работ (способом встречи то первых, то вторых «разведчиков» — см. стр. 152), конечно же, далеко выходил за рамки предмета химии, но знания по химии от этого только выигрывали.

А после трех лет работы внутренние страхи стали оставлять учи­тельницу, и она уже даже на «открытых уроках»... работала в том же социо-игровом стиле, как и на «рядовых» уроках, понимая, что для учеников этот стиль гораздо полезнее, важнее, ценнее, чем показа­тельный лоск «открытых уроков». Окрепшая ее уверенность в правоте своего дела четко улавливалась окружающими. И если раньше коллеги, зная, что она боится вопросов «при чем тут химия?», старались не за­давать его, то сейчас они не задавали его скорее потому, что не хотели осмысливать ответ, искушать себя пересмотром собственных педагоги­ческих установок, травмироваться сомнениями в уровне своей работы.

Так, один из ее «открытых уроков», случившихся, когда класс при­ступал к изучению темы «Глюкоза», начался с того, что ученики при­вычно (а потому быстро) разделившись на четыре группки-команды, пересев и переставив стулья, увлеченно стали выполнять задание учите­ля: из букв темы, которая будет изучаться на этом уроке (напомним: «Глюкоза») составить все возможные слова. Потом команды слаженно выясняли и вычеркивали все повторы, определяя победителя. Те из чита­телей, кто в свое время пережил увлечение этой игрой — на переменах, тайком на уроках или на лекциях в институте — согласятся, что с таким количеством букв за короткое время трудно составить какие-то уни­кальные слова. И в командах, конечно, записывались одни и те же сло­ва, которые при проверке и были вычеркнуты. Только в одной команде осталась единственная запись, которая и принесла им победу. Это слово было: «кал». И мы могли бы сказать, что ликованию победителей и смеху проигравших не было предела, если бы не наступившая вскоре рабочая тишина и углубленность в новое задание (по формуле С6Н1206 составить пшенную структурную формулу с последующим сравнением получен­ных у команд вариантов и друг с другом, и с информацией в учебнике). Это задание выполняли те же ученические команды, прошедшие своеоб­разную сплачивающую закалку.

Уверенность учителя в своем деле сказалась на том, как присут­ствовавшие на «открытом уроке» (а это были, конечно же, в основ­ном, представители администрации) во время «обсуждения урока» ухо­дили от самого обсуждения. Возмущений по поводу составления слов из букв названия темы «Глюкоза» не было. Хотя если бы учительница позволила себе такое на открытом уроке раньше, во время первых скром­ных социо-игровых проб, то соответствующее назидание по этому по­воду, полагаем, прозвучало бы обязательно. Видимо, именно поэтому учительница раньше и не позволяла себе такого на уроках. А когда по мере накопления опыта в социо-игровом стиле обучения эта нереши­тельность, неуверенность, боязнь недовольства администрации стали исчезать, то оказалось, что и всякое возможное недовольство у адми­нистрации также исчезло. На очень быстро прошедшем обсуждении открытого урока завуч, видимо, имея в виду задание составлять из букв слова, отметила, что она, на своих уроках тоже о-о-чень часто использует игры с дидактическим содержанием. Все промолчали. Учи­тельница химии — тоже. И с л а в а Богу!

Но представим другой вариант. Учитель (учительница) уже с пер­вых попыток использования двигательных заданий-упражнений, когда ни детям, ни ей самой еще не понятно, что, собственно говоря, происходит, — начинает оповещать всех о своей работе по «новой» сис­теме. Конечно, по-житейски ее понять можно: она спешит оповестить всех до того, как ее начинания зачахнут. Но ведь понять можно и ее оппонентов (в том числе и администрацию), которые, еще не разделяя ее надежд, целей, представлений о будущих результатах, видят в про­исходящем сумбур, непоследовательность, бессвязность. А все это, ко­нечно же, на первых порах обязательно будет присутствовать в той или иной мере. Это только стойкие сторонники такого подхода уже в пер­вых пробах учителя могут угадывать будущие результаты, будущую строй­ность, последовательность и связность Для всех же других недоумение вполне естественно.

Но когда в ответ на их недоумение учительница-неофит выдвигает обвинения в консерватизме — возникает рядовой позиционный конф­ликт, который иссякнет, но иссякнет вместе с неофитскими начина­ниями. И останется тогда у всех только обычная иллюзия того, что и это направление наконец-то было, как говорят в народе, вызнано.

«У сильного всегда бессильный виноват...». Педагог, начинающий работать в новом стиле, конечно, как правило, проигрывает в «силе» администрации, уверенной в своих позициях. И в это время винить его — значит уподобляться Волку в известной крыловской басне. Но у многих представителей школьной администрации хватает природной чуткости, такта, ума избегать этого уподобления. Когда же этого не случается, то и выдвигаемые учителями ответные обвинения в консер­ватизме — суть та же волчья позиция. Только уже виновной и бессиль­ной перед неофитом-скандалистом становится администрация. Тому в истории мы примеры нет-нет, да слышим.

В результате страдает и дело, и начинание, и сами ученики, ради благополучия которых якобы и начали свое противостояние враждующие стороны.

Чтобы не искушать Волка своим видом, Ягненку лучше всего не лезть на рожон и держаться от него подальше, а к другим ягнятам — поближе. Волку же, не рассчитывающему на свою выдержку, такт, ос­ведомленность, лучше руководствоваться народным советом: утро ве­чера мудренее. И даже после обидных деклараций Ягненка не спешить прибегать к силе («Молчи! Устал я слушать. / Досуг мне разбирать вины твои, щенок!»). Старшему всегда легче и естественнее занять мудрую позицию выжидающего созерцателя, которая дает партнеру возможность самому разобраться и в просчетах, и в достоинствах, укрепляя и веру в свою силу, и представление о единстве интересов с коллегами.

 


Главаседьмая

Информативность общения.

Педагогический процесс

Как обмен информацией

 

 


Дата добавления: 2019-01-14; просмотров: 250;